Книга Аккорды смерти в ля мажоре, страница 86 – Елена Бриолле

По щекам Мадлен покатились слёзы. Ей стало очень себя жаль, жаль своих родителей, и братьев, и сестёр. Перед глазами снова возник образ умирающего отца и вернулось чувство беспомощности. Она ничего не могла сделать, ничего! Только ждать или молиться, но бог её не слышал. И отец не услышал и умер, оставив их одних.

Мадлен плакала, и постепенно её плач становился всё сильнее. Её трясло, но она уже не понимала, от чего дрожит больше: от холода или своих воспоминаний. Она ревела, ревела, пока у неё не закончились все слёзы. Слёзы закончились, а тишина осталась.

Неужели это и есть её судьба? Оказаться запертой в холодном подвале навсегда? Время шло и казалось бесконечным потоком пустоты. Может, прошло два часа, а может, целый день или ночь? Она уже не знала.

Но что это? Какой-то скрежет за дверью? За ней пришли? Мадлен прислушалась. Нет, ей просто почудилось. Или это крыса пробежала? Снова тишина.

Мадлен задумалась о том, кем хотела стать. Ей уже семнадцать лет. Подружки в Анже все обвенчались, а её только Воробышком дразнили. Воробышек-Воробышек, почирикай, зёрнышки поклюй! А потом Мари, её соседка, бросала в неё песок. Всё равно всегда в обносках ходишь, не жалко! Мадлен провела ладонью по льняному платью Беатрис и снова расплакалась. Снова всё, наверное, в грязи. Не создана она для платьев. Да и неудобно в платье. Пора было уже смириться. И зачем ей вообще замуж? Аннабель говорит, что брак – это пережиток прошлого и что человек от природы не создан для того, чтобы жить всю жизнь со своим супругом или супругой. Да, можно на время сойтись. Детишек нарожать, но потом что, жизнь кончена? Вон мать Мадлен только и делает, что работает днями и ночами. Сначала работала, чтобы мужу угодить, потом чтобы детей накормить. У де Фижаков целых четверо детей, но счастливы ли они? Люсьен де Фижак спешит закрыться от всех в своей мастерской. Беатрис, добрая Беатрис наняла Мадлен, чтобы присматривать за детьми. Что ж, у богатых свои привычки. Раньше Мадлен хотела работать, как отец, на почте. А теперь… теперь все её мысли были о Ленуаре. Она станет ему помогать в расследованиях, рисковать ради него жизнью, подарит ему свою любовь…

Вдруг за дверью снова раздался скрежет. Показалось? Нет, снова этот звук. Дверь открылась, и Мадлен закричала. Перед ней стояла тёмная фигура в длинном плаще. Как образ Чёрной Богоматери. Гость что-то прошептал. Мадлен ничего не смогла разобрать. А потом силуэт повернулся, достал свой музыкальный инструмент, и в тот же миг послышались звуки. Сначала тихо, потом всё громче и громче, словно сковородой били по котлам. Всё снова заскрежетало, и Мадлен закрыла уши руками. Хватит! Хватит! Что же это? Наверное, у неё галлюцинации от холода. Зубы застучали, и Мадлен снова забилась в свой угол, покрепче прижала ладони к ушам и начала молиться, чтобы Богоматерь её помиловала.

Звуки не прекращались. Мадлен расцарапала себе руки, чтобы шум отпустил. Она потеряла счёт времени. Кожа горела, уши горели, лоб горел, но наконец-то снова всё замолчало. Значит, привиделось.

Мадлен закрыла глаза и потёрла виски. Всё будет хорошо. Так сказала Аннабель Норин.

Однако ночь не хотела её отпускать.

Париж, 4 июля 1912 года, четверг

— Курсель сегодня телеграфировал из приграничного французского госпиталя. Живой. И ты, я смотрю, серый от усталости, но живой, Чертяка! – Пизон похлопал себя по бокам и достал табакерку, табаку нюхнуть. – Ну и заставил же ты за вас поволноваться! Хоть бы предупредил, что к бошам собрались!