Книга Зловещие маски Корсакова, страница 104 – Игорь Евдокимов

— Скажу, что это первая разумная вещь, которую я слышал от тебя за все утро, – ответил Владимир.

Носильщик погрузил корсаковский багаж в лодку Бонавиты. Владимир и Галеаццо запрыгнули следом и устроились на удобных скамьях. Гребец оттолкнулся от набережной и вывел гондолу на Большой канал. Здешнее движение не уступало по интенсивности Невскому проспекту, только роли пассажирских и ломовых извозчиков или омнибусов с конкой выполняли лодки. Какие-то, с балдахинами, явно предназначались для перевозки важных особ. В других помещались разом десятки простолюдинов, переплывавших таким образом с одного берега на другой. Третьи перевозили грузы. Иностранцам сия картина представлялась невероятно экзотичной, но для самих венецианцев это был просто повседневный транспорт.

— Как добрался? – поинтересовался Галеаццо.

— С приключениями, – отозвался Корсаков.

Дорога действительно заняла три недели. Владимир выехал из Петербурга в Псков, оттуда заглянул в Витебск проведать Горегляда и его пса. Вместо пары часов задержаться пришлось на пару дней – Христофор Севастьянович вел одно расследование, следы которого вели прямиком в губернаторский дом. Учитывая внешний вид Горегляда, его бы туда даже на порог не пустили. Пришлось подсобить знакомцу.

Оттуда Корсаков через Гродно, Варшаву и Краков перебрался в Вену, однако в австрийской столице не задержался и потратил неделю на поездку в Будапешт и Белград. В первом он попытался найти следы Общества (дядя упоминал, что именно здесь встречался с его представителями), однако успеха не достиг. В Белграде Владимир навестил родственников по материнской линии – и гостеприимные сербы обиделись бы, не проведи он с ними еще несколько дней. Оттуда пришлось снова вернуться в Вену и уже сесть на поезд до Венеции. Владимир как раз жаловался на холод в вагонах, когда его историю внезапно оборвал жуткий рев. Корсаков обернулся – и округлил глаза от ужаса. Посреди канала, аки библейский Левиафан, шел, извергая клубы черного дыма, пароход, огромный на фоне гондол и лодчонок. Их гребцы вынуждены были срочно убираться с пути, а потому воздух разносил громкие ругательства, тонущие, правда, в низком утробном гудке исполина.

— Что это за кошмар? – выдохнул Корсаков.

— Где? – лениво уточнил Галеаццо. – А-а-а, ты про vaporetto?

— Кого?

— Паровичок. Город закупил их в этом году, обслуживать Большой канал. Что-то вроде плавучего метро или трамвая.

— Но это же… уродство какое-то!

— Зато быстро, удобно, а совсем охамевшие гондольеры вынуждены сбрасывать цены, – парировал Бонавита. – К тому же, думаю, к нему все скоро привыкнут^[34]. И возвращаясь к холодному поезду – я бы на твоем месте не жаловался. На море мог вообще нарваться…

— На что?

— Холеру, например, – на миг посерьезнел Галеаццо. – На двух кораблях нашли заболевших. Их вместе с экипажами поставили у острова Повелья на карантин.

Но долго серьезным он пробыть, конечно же, не мог, а потому с вернувшейся жизнерадостностью добавил:

— Кстати, ты знаешь, что именно венецианцы придумали слово «карантин»?^[35]

Владимир закатил глаза.

Их гондола меж тем свернула с Гранд-канала на одну из боковых рио, оставив шумный пароход за спиной. Точнее, за спиной остались вообще все звуки, кроме плеска воды. Гондола скользила по узкому каналу меж поросших мхом угрюмых зданий, вздымающихся с обеих сторон и будто бы сдавливающих маленькую лодку. Их окружала совсем другая Венеция – мрачная и безлюдная.