Книга Опасная встреча, страница 31 – Эрнст Юнгер

У молодого человека случались мгновения отчуждения, когда он как бы со стороны изумленно наблюдал за собой в той или иной ситуации. Подобный отнюдь не счастливый дар предполагает утонченность и ведет к «рефлекциям», как в зеркальных кабинетах.

Вот и сегодня Этьена удивило, что он зашел сейчас в парадное с набережной Орфевр. Он смотрел на себя сверху, будто входил в ворота муравьиной крепости. Что общего у него с этой суетой, с толпами, мельтешащими на берегах реки и на острове? Спешка, серьезность этого броуновского движения, должно быть, результат оптической иллюзии. Заблуждался либо он, либо остальные.

И сколько понадобилось разветвлений, чтобы он сейчас увидел себя здесь? Прежде всего поступление в армию почти двенадцать лет назад и тот факт, что из Нанси его перевели во Второй отдел.

Далее, как очередное ответвление, своего рода назначение в назначении, нынешние гастроли в полиции. Если поразмыслить, а Этьен очень любил обдумывать вопросы, затрагивающие проблему свободы воли, можно, пожалуй, и испугаться: прийти к выводу, будто ты игрушка случая. Не исключено, что ветка, на кончике которой он сейчас раскачивается, изначально червивая. И опять мелькнула мысль: он выбрал не ту профессию.

С другой стороны, если предположить верховенство не случая, а необходимости – разве так оно лучше? Что означают все эти назначения? Вероятно, Этьена считали чужеродным телом, от которого надо избавиться – разумеется, осторожно, более того, с почетом, поскольку по службе предъявить ему было нечего. Тут он отличался даже большей основательностью, методичностью, чем большинство: был хорошим инструктором, неутомимым преподавателем; Этьен наведывался в казарму и когда имя его не стояло в списках дежурств. К тому же не считал пуговицы; подчиненные его любили. Вне службы Этьен вел себя еще корректнее, чем того требовали правила хорошего тона. Полковник предпочитал тех, кто с размаху садился в лужу, а он их потом с огромным трудом оттуда вытаскивал. К славным парням командир относился по-отечески. «Он выдержал экзамен на гусара» – одно из его выражений.

Нет, с Этьеном дело обстояло иначе. Он соответствовал лишь наполовину – человек, которого не в чем упрекнуть, но с которым не выходит теплого общения. Объясняя такое положение своим интеллектуальным превосходством, Этьен, возможно, оценивал себя слишком благосклонно. К тому же ведь это изъян, и он нарушает корпоративный дух. В конечном счете смысл службы в том, чтобы во время атаки иметь превосходство.

Наблюдения, высказываемые Этьеном в кругу товарищей, значительно превышали общий уровень. В лучшем случае на них отвечали смущенным молчанием. Такой опыт вселил в него осторожность. Попытки освоить ходячие выражения также ни к чему не привели. Поразительно, каким тонким слухом в данном отношении обладали сослуживцы. Ухо у них было развито более, нежели ум. Они улавливали невысказанное и в итоге при общении с Этьеном испытывали неловкость. В нем сквозила другая порода. Даже делая что-то лучше, он делал это неправильно. С оценками, с côte d’amour ^[34]у него складывалось хуже, чем у других.

Правда, случались исключения, довольно редкие. Как среди вышестоящих, так и среди товарищей и подчиненных Этьен встречал людей, с кем у него «с полуслова» возникали доверительные отношения. Первая же фраза обнажала тайное взаимопонимание, и сыпались искры, будто от удара стали о кремень. Подача следовала за подачей, как в бадминтоне. Такие встречи подобны колодцам в пустыне. Видимо, в самом деле существуют две породы – одна, создающая особей по правилам высшей зоологии, и другая, очень тонко распыленная, духовная. Как было бы прекрасно – одна из любимых идей Этьена, – если бы впереди шла именно она. Но, судя по всему, общество организовано иначе. Это проявлялось не в одной армии, где пробивались только крепкие. Если планом и двигал некий ум, то уж точно не через обладающих умом индивидов. Действиям предоставляли необходимую меру знания, и предпочтительнее меньшую, чем бóльшую.