Книга Опасная встреча, страница 17 – Эрнст Юнгер

Граф полагал, что опоздал родиться на сто лет. Вместе с парусными судами ушло нечто невосполнимое. Он ненавидел расплодившихся инженеров, ненавидел Суэцкий канал и пароходы, хотя командовал броненосцами и обладал немалыми познаниями в области их тактики. После Тегетхофа^[12] мужчин на море было уже не встретить.

Хорошо бы, говорил иногда Каргане, участвовать в развитии техники как в прогулке и останавливаться в том месте, где тебе больше всего нравится. «Я остаюсь там, где по деревянным кораблям стреляют ядрами». Он с удовольствием отправился бы в египетский поход^[13]. Особенно капитан любил утвердившийся на непродолжительное время стиль, называемый retour d’Égypte: крылатые сфинксы с темными головами, нубийские бюсты, светильники перед гардинами с начертанными иероглифами. Выйдя в отставку, Каргане раздумывал, не перейти ли в ислам; он и сегодня поигрывал этой мыслью. Нет лучшего средства установить равновесие с собой и с миром. Но долго ли удастся в нем продержаться?^[14]

Его взгляд упал на каркас Эйфелевой башни в окне, строительство которой близилось к завершению. Граф почти забыл про Ирен в утреннем халате, уткнувшуюся лицом в подушку. Вдруг она встала и подошла к нему.

— Вы еще здесь? Вы ведь знаете, как отвратительно мне ваше лицо.

Она смотрела на него с ненавистью, сощурив глаза в узенькие щелочки и откинув голову назад. И даже зрачки стали меньше, превратились в точки и накопили такой заряд, что оттуда будто выбивались язычки пламени.

— Мы не решили наших вопросов, мой утонченный господин. Скоро вы больше не сможете здесь показаться, уж поверьте мне. Зато у вас останется время для ваших баранов – вы ведь знаете, какое общество вам подходит. – Графиня залилась провоцирующим смехом. – Я отплачу вам той же монетой, причем с огромным удовольствием, – уже сегодня, будьте уверены.

Улыбка исчезла с лица Каргане. Он заложил руки за спину и хрустнул суставами. Мгновение размышлял, не сорвать ли с нее украшения – верный способ, но для этого она была слишком ему безразлична. Кроме того, неподалеку находилась прислуга, вся бесстыжая общественность дома, где дело шло к концу, а пожалуй, маячил и мировой судья. В такой ситуации показаны более действенные средства. О совместной трапезе нечего и думать; граф повернулся на каблуках.

— Я ужинаю в клубе.

Внизу, в зале, он постоял еще немного у окна; сейчас хорошо бы сигару. Зал располагался на полуэтаже; от переднего двора вы проходили на террасу, летом, подобно южному патио, предлагавшую милое уединение.

Дом не вписывался в квартал; его спроектировали по образцу дворцов, сохранившихся в Маре^[15]: два выдвинутых крыла ограждали почетный двор. Зал напоминал кают-компанию трансатлантических судов: красное дерево, прочная, крепкая, как на море, мебель. Ее дополняли картины на стенах – оригиналы и отличные копии.

Марины изображают море либо в его изменчивых состояниях, либо в сочетании с людьми и их деятельностью. Тогда они представляют собой самые что ни на есть драматичные сцены: кораблекрушения, сражения, пожары. Будучи бретонцем, Каргане тем не менее жил и чувствовал как дитя Средиземноморья; море с чудищами в глубинах непостижимее в ясный штиль, чем в шторма. Он не понимал Тернера^[16] с его туманами, считая, что тот напрочь лишен чувства цвета.