Книга Танец теней, страница 148 – Яков Осканов

— Ты отведёшь меня к ней?

Тэгуй грустно и понимающе посмотрел на меня. А потом спросил:

— А что ты хочешь, Никон? Говорить с ней? Но она не говорит.

— Я бы мог забрать её с собой домой.

— Зачем? Кто её ждёт?

Этот простой вопрос поставил меня в тупик. А в самом деле: кто? Кому нужна душевно больная девушка, к тому же потерявшая дар речи.

— Прошло много лет, — продолжил нэнг, — вы научились лечить таких?

— Нет, — пришлось признать мне. Вопросы старика били прямо в цель. И я всё сильнее осознавал бессмысленность своих намерений, но мне казалось неправильным бросить её тут одну, в этом диком чуждом нам краю. Я хотел сам убедиться, что остаться тут — её решение. А потому добавил:

— Я бы хотел поговорить с ней.

— Она была здесь, когда ты был. Смотрела из леса, но говорить не стала. Была здесь, когда ты болел, но ушла. Не стала ждать, чтобы говорить. Она не хочет говорить, Никон.

— Но я должен попытаться её убедить. Она из моего мира. Её место там.

— Из твоего мира? Какое там у неё место?

Я снова задумался. Мне нечего было возразить этому старику, чья житейская мудрость разбивала в пух и прах все законы и принципы жизни, казавшиеся мне незыблемыми. Нэнг видел в Соне особую девушку, умеющую видеть и чувствовать духов. Он считал это даром. В моём мире это считали болезнью, и лечили, пытаясь избавить от этого дара. Вот почему Тэгуй верил, что возвращение Сони в Петербург будет для неё худшей участью. И он был прав.

Я привезу её к родственникам. Нежеланную, дикую, душевнобольную и немую, нуждающуюся в содержании. Они, конечно, попытаются её вылечить. Но штука в том, что мы не умеем лечить такие болезни. Трудно представить, что ей придётся пережить, заново учась жить в мире, который давно стал для неё чужим. Да и что её ждёт? В лучшем случае жизнь затворницы на содержании Степанцовых. А может и существование в какой-то из частных клиник, где она будет не частью моего, как я сам выразился, мира, а обременительной статьёй расходов, которую будут закрывать ставшие заложниками долга и морали её двоюродные братья.

— Совсем забыл, — Тэгуй досадливо хлопнул себя по лбу. — Она передала тебе это.

Он порылся в своём тюке и достал небольшую жестяную коробочку. Она была старой и истёрлась настолько, чтобы было невозможно определить, что в ней хранилось в самом начале. Похожие коробочки использовались для продажи леденцов. Вполне возможно, эта была именно от леденцов. Я посмотрел на неё, не решаясь открыть, и спросил:

— Что там?

— Откуда мне знать? — нэнг пожал плечами.

Я осторожно попытался снять крышку, но она, как будто, прикипела. Тогда я достал нож и, немного повозившись, раскрыл коробочку.

Там лежала высушенная бабочка. Точь-в-точь, какой её описывала Соня в своём дневнике. Крупная (на ладони едва уместилось бы две), вначале она показалась мне чёрной. Но вот я повернул коробку, и она заискрилась под лучами солнца, переливая оттенками зелёного и синего.

Я поднёс коробочку Тэгую, и он с каким-то детским любопытством заглянул внутрь.

— Она, всё-таки поймала её.

Старик кивнул.

— Знаешь такую? Как называется у вас?

Тэгуй покачал головой:

— Никогда не видел, Никон.

Что ж. Похоже, девочке удалось исполнить свою мечту. И я вдруг остро почувствовал, что эта бабочка, была последней нитью, которая связывала девочку с прошлой жизнью, той жизнью, где всё ещё могло окончиться иначе. Воспоминание о матери — вот что передала мне Соня. Так она обрывала эту нить, выплатив последний долг, который сама себе назначила: увековечить память о матери.