Книга Танец теней, страница 151 – Яков Осканов

— Я так полагаю, Никон Архипович, у вас есть ко мне вопросы, и вы, конечно же, хотели бы знать, что я думаю об истории Стужиных?

— Именно так. Вам не кажется, всё произошедшее в Ирие довольно необычным?

— Это зависит от того, что вы вкладываете в значение слова «необычный». Если вы имеете в виду, не видится ли мне в череде изложенных вами событий нечто потустороннее, то скорее нет. Не видится. Если же под словом «необычный» вы подразумеваете исключительные обстоятельства, собранные в одно время и в одном месте, то, безусловно, это одна из самых неординарных историй, которые мне доводилось узнать.

— Насколько я понял, вы прочитали все записи, что я привёз из Ирия.

— Да, конечно. Я подготовился к беседе.

— И что вы о них думаете?

— Что ж, попробую изложить вам свою точку зрения, основанную на прочтении предоставленных мне письменных свидетельств и вашем рассказе. Начать стоит с журнала профессора. Я полагаю, что вы и сами заметили, что ничего подозрительного, позволяющего усомниться в здравости его суждений, там нет. Есть некоторое количество любопытных химических и медицинских наблюдений, которые нуждаются в дальнейшем осмыслении и в экспериментальных проверках.

Что же касается прочего содержимого журнала, то это вполне рациональные заметки, которые свидетельствуют, что Август Альбертович находился в ясном уме, вплоть до своего отбытия из усадьбы. Так же понятно, что, не являясь специалистом по душевным недугам, он должен был испытывать фрустрацию, не зная как трактовать поведение Сони и её отца. Могу представить, насколько мучительными были для бедного профессора последние дни в Ирие.

— Мне трудно судить, но возможно изгнание профессора из усадьбы спасло ему жизнь. Ведь, судя по записям Михаила Николаевича, он уже не мог поручиться ни за чью жизнь в свои последние дни.

— Вы правы. Мои опасения, касающиеся его ментального здоровья, увы, оказались не беспочвенными. И прочитав его записи, я твёрдо уверился в том, что он был тяжело, и, возможно, неизлечимо болен.

— То есть вы считаете, что всё описанное им — свидетельство того, что он сошёл с ума?

— А как считаете вы? — Михаил Юрьевич с интересом посмотрел на Суздалева.

— Я чувствую, что могу сейчас оказаться под подозрением, — улыбнулся Никон Архипович, — но не могу просто игнорировать тот факт, что легенда нэнгов слишком уж сильно совпадает с событиями, которые происходили в усадьбе. Озеро, которое обладало лечебными свойствами, огромный камень, после встречи с которым изменились Соня и её отец. Всё это хорошо вписывается в легенду об Илир и Кумуркане.

— Нет, вас я ни в чём не заподозрю. Но вы сейчас продемонстрировали то, как может быть посеяно зерно бреда в больной рассудок. На первый взгляд легенда, и в самом деле, хорошо ложится на контекст событий в Ирие. Но что если посмотреть на неё в другом ключе?

— Например?

— Например, считать эту легенду космогоническим мифом. Помните, там было много богов, но остались трое: два — непримиримых врага, и один, кто предпочёл сохранить нейтралитет. Вполне возможно, что это не легенда о локальном событии, а миф о сотворении мира, объясняющий как разделились Земля, Вода и Воздух. Воздух, в легенде его, насколько я запомнил, звали Хаа, просто исчез и не стал вступать конфликт. Всё так — воздух прозрачен, и не вступает в видимый конфликт ни с водой, ни с камнем. Противостояние же двух начал Воды и Камня, или если угодно — Воды и Земли, — отличная основа для мифа о сотворении мира.