Книга Шах и мат, страница 94 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Святые небеса! Что он наделал? Некоторое время мистер Лонгклюз мерил шагами кабинет. Не привлечь ли на свою сторону леди Мэй, не открыться ли ей? Славная, добрая леди Мэй! Она, пожалуй, проникнется сочувствием и постарается помочь. Но где гарантии? Поди угадай, как она посмотрит на ситуацию. И даже если леди Мэй со всем пылом возьмется хлопотать за мистера Лонгклюза, каковы шансы, что она преуспеет?

Нет; лучше он будет сам себе адвокат. Прямо сейчас он напишет к мисс Арден, оскорбленной или всполошенной; он своими словами объяснит, сколь плачевна его участь, он положится на женское сострадание. Он обойдется без посредников.

Нет нужды утомлять читателя цитированием всех писем, кои начал мистер Лонгклюз (многие он даже и закончил, но отверг). Одни были составлены от первого лица, другие – от третьего. Ни одно не удовлетворило мистера Лонгклюза. Его капитал превышал миллион фунтов стерлингов; он не колеблясь писал своему брокеру распоряжения купить акций на сто тысяч или продать на такую же сумму; он, будучи главой банка, не дрогнув, отдавал письменный приказ о финансовой операции такого сорта, что подчиненные только глаза таращили, – и вот он сидит, растерянный, беспомощный, измученный попытками сочинить письмо юной неопытной барышне!

О женщины! Это ли не ваш триумф? О Любовь! Как умеешь ты выставить идиотами нас, жалких умников мужеского пола! Вот что в итоге вышло из-под Лонгклюзова пера. Боюсь, более удачные варианты он изорвал в клочья.

«Дорогая мисс Арден!

Я надеялся, что мое глубочайшее раскаяние искупит минутную вольность – я разумею сделанное в самых почтительных выражениях признание в чувствах, кои мне не достало сил подавить и кои около года хранились, сокрытые в груди моей. Я уверен, мисс Арден, что вы не способны на неоправданную жестокость. Разве я не поклялся, что ни единым словом в вашем присутствии не вызову воспоминаний о своем роковом безумном поступке? Могу ли я сомневаться, что вы все забудете, что не отлучите меня от вашего общества, ибо такой приговор обрек бы меня на муки? Я никогда не позволю себе ни единого слова из тех, которые не дерзнул бы произнести человек, едва-едва знакомый вам, удостоенный этого счастия – говорить с вами. Вы не раскаетесь в своей снисходительности. Я не устану благословлять вас за нее; к какому бы решению вы ни пришли, я приму его как священный закон. Я буду вечно склоняться в благоговении к руке, которая пощадит меня – или покарает. Оставьте мне эту единственную меланхолическую надежду; если вы не ответите на письмо вашего несчастного данника, позвольте ему счесть это уступкою его мольбе. Могу ли я истолковать ваше молчание как знак забвения? Вы не запрещаете это?

Имею честь выразить вам, дорогая мисс Арден, глубокое раскаяние и глубокое почтение; не теряю надежды на ваше милосердие и остаюсь, самый несчастный и снедаемый тревогой человек в Англии,

ваш Уолтер Лонгклюз».

Мистер Лонгклюз запечатал письмо, написал адрес. Он хотел тотчас же отправить на почтамт лакея, но его удержал приступ нехарактерной застенчивости. Незачем впутывать слуг, а то еще начнут строить догадки. Мысль показалась невыносимой, и мистер Лонгклюз собственноручно опустил письмо в почтовый ящик. Словно позаимствованное из старинного романа, письмо отдавало театральностью, даже преувеличенностью чувств; но никогда еще не был человек столь отчаянно искренен, как мистер Лонгклюз в своем послании к мисс Арден.