Книга Шах и мат, страница 41 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Не кичись пастор своими манерами, удовольствуйся он простым поклоном при прощании с настоящей леди, той ночью никто не услыхал бы голос больного – и, пожалуй, это было бы к лучшему, принимая во внимание обстоятельства.

— Уверяю вас, мэм, что утром сэр Реджинальд будет в полном порядке. Какое удовольствие наблюдать сон столь спокойный, – с благоговением шептал пастор. – Так спит лишь тот, чья душа безмятежна, кто пребывает в ладу с самим собой.

В сопровождение сей благочестивой речи пастор со смиренной улыбкой отвесил неуклюжий поклон. Увы, он не учел, что позади него стоит столик, а на столике – декантер с кларетом, графин с водой и два стакана. Столик опрокинулся, посуда разбилась вдребезги. Баронет резко сел на постели и принялся озираться под смущенный возглас пастора «Боже милосердный!».

— Это что такое? – раздался свирепый фальцет баронета. – Какого дьявола? Где Крозер? Где мой лакей? И где я сам нахожусь – ответит мне кто-нибудь или нет, черт возьми?

Не закрывая рта, баронет на ощупь – и тщетно – искал шнурок колокольчика, явно намеренный устроить в гостинице переполох.

— Где Крозер, я вас спрашиваю? Куда подевался мой слуга? Он на поезде поехал; ну и где он? Бросил меня, каналья, дьявол! Я один! Где я? Что это значит? Чего молчите – языки проглотили, что ли? Есть среди вас кто-нибудь говорящий?

В ужасе от выражений обладателя «безмятежной души» пастор воздел руки к небесам. Элис перехватила костлявую кисть отца, стала рядом с ним, зашептала ему на ухо что-то успокоительное. Однако выпуклые карие глаза сэра Реджинальда продолжали сверлить лица незнакомцев, а рука, которую сжимала Элис, трепетом своим предвещала бурю.

— Скажет мне кто-нибудь, что вы тут замышляете и какие интриги плетете? Скажет мне кто-нибудь, где я нахожусь?..

Далее сэр Реджинальд проскрипел еще пару фраз, которые крайне смутили почтенного пастора.

— Вы прибыли сюда, сэр Реджинальд, примерно шесть часов назад; состояние вашего здоровья внушало опасения, сэр, – с авторитетным видом отчеканил доктор, приблизившись к пациенту. – Но мы, надеюсь, хорошо вас обиходили. Что до места, где вы сейчас обретаетесь, – это лучшая гостиница города Твайфорда под названием «Королевский дуб»; стоит она на тракте между Дувром и Лондоном. А мое имя Проуби. – А это, это вот что такое? – пронзительно крикнул баронет, хватая с прикроватного столика один из пузырьков, выдергивая пробку и нюхая содержимое.

— Святые небеса! У меня во рту неописуемо гадкий привкус; от какой бы это дьявольской мерзости, думаю? Вот, значит, от какой – от асафетиды^[24], будь она неладна! Мой личный врач – а он дело знает – говорит, что асафетида для меня все одно что яд! Если у меня пищеварение расстроится – все, я пропал! Поминай как звали! Слышите, любезный? О, неужели здесь не нашлось никого с каплей здравого смысла или хотя бы крупицей милосердия, чтобы не дать этому извергу отравить меня – в прямом смысле отравить? Господи! Мой сын отомстит – я велю ему! Моя родня добьется петли для этого скота, если я отдам Богу душу!

Так разорялся сэр Реджинальд, но, несмотря на бешеное негодование, в его тонком голосе сквозили истерические ноты, и казалось, он вот-вот разрыдается.

— Хорош доктор! Кто за ним вообще посылал? Я лично этого не делал. Кто уполномочил его пичкать меня снадобьями? Душой клянусь – здесь попытка отравления! Я джентльмен, я баронет; пристало ли мне питаться строго по часам? А ведь это неизбежно при теперешнем моем расстроенном пищеварении! И он еще именует себя доктором! И, верно, рассчитывает, что ему заплатят! Не дождется!..