Книга Шах и мат, страница 229 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Дэвид Арден увидел мужское лицо: огромные глаза под сомкнутыми веками, тонкий нос с благородной горбинкой, высокий чистый лоб, рот изящной формы. Верхняя губа, за образец для которой Природа словно бы взяла творение греческого ваятеля, выдавалась, однако, вперед, отчего подбородок выглядел скошенным. Но этот небольшой дефект был различим только в профиль; если же смотреть анфас, всякий назвал бы это лицо не просто привлекательным, но и неординарным.

— Это точно Йелланд Мейс? – спросил дядя Дэвид.

Изнутри к слепку был приклеен квадратик пергамента с коротенькой, в две-три строчки, надписью на неведомом дяде Дэвиду языке. Барон поднес слепок к свету и прочел вслух:

— Йелланд Мейс, преследуемый за политические убеждения. Второе мая 1844 года.

— Да, все совпадает, – заговорил дядя Дэвид, возобновляя изучение слепка. – Нос орлиный, но тонкий и аристократический. Для записи вы использовали шифр?

— Да.

— На каком языке?

— На немецком.

Дэвид Арден вгляделся в символы.

— Даже не старайтесь, все равно не поймете. Я задействовал восемь языков – пять европейских и три азиатских – я ведь в некотором роде лингвист – и скомпоновал четыре шрифта. Надписи я показываю лишь немногим друзьям; это большая честь и большая тайна.

— Тайна?

— Вот именно. Поэтому прошу вас не упоминать о шифре ни одной живой душе до двадцать первого октября, когда с моей практикой будет покончено. Вы сами – деловой человек, мистер Арден. Свою деятельность я не афишировал. Если до моего ухода на покой возникнет подозрение, что я позволял себе подобные трюки с пациентами, я могу лишиться примерно восьмидесяти тысяч франков. Осталось всего двадцать дней; то-то я посмеюсь над ними надо всеми, когда истечет этот срок! Пиф-пуф-паф! Ха-ха-ха!

— Я буду молчать, – сухо обещал дядя Дэвид, а про себя подумал: «Неисправимый старый негодяй».

— Прекрасно, сэр. Йелланд Мейс – то есть его физиономия – нам еще понадобится; а пока пусть полежит в саркофаге, ха-ха-ха!

Барон вернул слепок обратно в коробку, вместе с Дэвидом Арденом вышел и запер железную дверь.

— А сейчас я покажу вам мистера Лонгклюза, о мертвецах же мы на время забудем.

Своей короткой рукой барон указал на противоположный ряд «заслонок».

— Сюда пожалуйте, сэр. Здесь у меня воскресшие из мертвых. Лонгклюз, литера L; один, два, три, четыре… Третья полка. Будьте добры, подержите свечу.

Барон отпер нужную «заслонку» и после недолгих поисков достал коробку вроде той, где хранился первый слепок.

— Уолтер Лонгклюз; все верно. Только знаете что? Лучше вам вот этак встать – луна нынче яркая.

В стене имелась дырка правильной круглой формы; она пропускала лунный свет, так что на противоположную стену, словно спроецированный линзой волшебного фонаря, ложился много больший в диаметре яркий круг.

— Видите, каков красавчик? Уж эта физиономия вам хорошо известна, ха-ха!

Барон поднял слепок, и лунные лучи, добавив контрастности лицу мистера Лонгклюза, выделили каждую его черту, и без того достаточно зловещую. Дэвиду Ардену предстал приплюснутый нос, сильно выдающаяся нижняя челюсть, брови, словно в издевке взлетевшие к вискам, и даже тонкий, но длинный шрам почти от самого глаза до ноздри. Определенно, это был мистер Лонгклюз – только в более молодом возрасте.