Книга Шах и мат, страница 180 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Беспомощен взгляд мисс Арден, устремленный на Лонгклюзову физиономию. В этих отталкивающих чертах – злобное торжество. Однако разве любовь растворилась в ненависти вся, до последней крупицы?

Внезапно смолк голос, который заглушал все прочие звуки; исчезло бледное лицо, вогнавшее мисс Арден в оцепенение. Лонгклюз, кажется, подвел ее к друзьям, ведь Элис обнаружила себя рядом с дядей Дэвидом. Вцепившись в его локоть, она быстро огляделась. Мистер Лонгклюз как сквозь землю провалился. Элис была на грани обморока. Вся сцена, вероятно, длилась менее времени, чем казалось девушке, – дядя даже не успел хватиться ее.

— Как вы бледны, милая! Вы устали? – восклицает леди Мэй, когда наконец-то они оказываются у выхода.

— И впрямь она ужасно бледная. Ты не захворала, Элис? – беспокоится дядя Дэвид.

— Нет, спасибо. Просто в толпе душно. Сейчас мне станет лучше.

Все трое постояли на воздухе, дождались сэра Ричарда с экипажем леди Мэй. Она покатила на чай к престарелой леди Элверстоун, Дэвид Арден пошел домой пешком, через парк, а сэр Ричард, поймав кэб, повез сестру в Мортлейк-Холл.

Этот вечер он обещал провести с Элис; сидя рядком, брат и сестра направлялись в печальное, унылое поместье. Вот они свернули на тенистую аллею, которая упиралась в массивные ворота, и предзакатный свет, хлынув сквозь строй древесных стволов, сообщил пейзажу благородную роскошь близкой ночи.

— Не понимаю, милая Элис, почему ты остаешься в этом доме. Ты просто губишь себя, – произносит сэр Ричард после долгого молчания, с раздражением озирая живописные мортлейкские рощи. – Пока ты здесь, тебе не воспрянуть духом. Вот леди Мэй собралась в путешествие – не помню весь маршрут, но она точно заглянет в Неаполь. Она жаждет взять тебя с собой – а ты упираешься! Иногда мне кажется, что ты вздумала довести себя до помешательства на почве утраты.

— Не знаю, – отозвалась Элис, очнувшись от оцепенения (на темном фоне сжатых полей она все еще видела бледное зловещее лицо, над нею нависшее, и слышала жуткий шепот, что изливал на нее оскорбления и ненависть). – Может, мне и в других местах будет ничуть не лучше. У меня нет сил что-то менять. Я страшусь самой мысли о встречах с людьми. Сейчас для меня всего полезнее тишина. А вот ты, Дик, и впрямь выглядишь неважно. Ты слишком устал, тебя гложут заботы. Именно ты и нуждаешься в отдыхе. Съездил бы в Шотландию, поохотился; или совершил бы прогулку на яхте длиной этак недели в три-четыре. Не может быть, чтобы ты до сих пор не уладил дела.

— Никогда мне их не уладить, – с горечью отвечал молодой баронет. – Уверяю тебя, от начала времен ни один человек не наследовал заодно с собственностью такие проблемы – я имею в виду аренду и прочее в этом роде. Ты не представляешь, что за каторжный труд разбираться с бумагами. И притом я весь в долгах. Наследство нисколько не помогло мне. Я много бы дал, чтобы вернуть свои дела в то состояние, в каком они были накануне тех жульнических скачек. Все свои земли я охотно променял бы на гарантированный годовой доход в тысячу фунтов.

— Ах, Дик, милый! Не может быть, чтобы ты имел в виду наше северное поместье, и Мортлейк, и Морли!

— Этот разговор меня утомляет, Элис. Боже, как я устал. Мне не везло, я делал глупости, и, если бы не нашелся добрый друг, меня разорил бы проигрыш на скачках, будь они неладны. А благодаря щедрости этого друга я получаю недурные суммы на щадящих условиях. Этот друг помог мне выпутаться из ряда непростых ситуаций, которые возникли уже после скачек. Притом ты знаешь, что я еще раньше нуждался, потому и подписал грабительскую бумагу, касающуюся поместья, – надо же мне было откуда-то брать средства к существованию! Теперь у меня большие трудности, и мне пришлось бы продать поместья, если бы не мой неведомый друг.