Книга Шах и мат, страница 144 – Джозеф Шеридан Ле Фаню

Тут мистер Ливи поднес к сигаре охотничью спичку^[86], а Ричард Арден, достигший перекрестка, свернул с Сесил-стрит, так что его не настиг яд финальной части напутствия. Мистер Ливи сунул руки в карманы и в ночной тишине двинулся вслед за Арденом. Молодому джентльмену казалось, что именно эти случайные деньги, эти тысяча триста фунтов, принесут удачу; он воспрянул духом и уже начал преисполняться уверенности.

— Бывало ведь, – рассуждал он, – что человек садился играть, не имея и пятидесяти фунтов, а вставал из-за стола с несколькими тысячами; я сам знаю такие случаи. Так чего же можно ожидать от целых тысячи трехсот?

Он поймал кэб. Ни один влюбленный, жаждая припасть к милым ногам, так не пылал нетерпением, как Ричард Арден в ту ночь, когда спешил в святилище своего божества.

Впрочем, оказалось, что рок, который преследовал Ричарда Ардена, воплотился в субтильном еврее, переняв на одну ночь его манеру сдавленно похихикивать, поблескивать крупными острыми зубами и метать зловещие взгляды.

Что есть удача? Существует ли вообще такой фактор? Какие нужно иметь убеждения, чтобы уверенно и последовательно отрицать этот закон бытия или, если угодно, стихию? Пусть она зовется хоть роком, хоть судьбой – неважно, главное, что ее признавал и Наполеон, человек смерти и действия, и Сведенборг^[87], человек спокойствия и видений. Найдется ли хоть один удачливый игрок, который не «попытает счастья» вновь, если оно раз ему выпало, и склонится под ударами судьбы, когда они, в свой черед, на него обрушатся? Я взял для примера Наполеона и Сведенборга, первый из которых прославился как человек видимого мира, а второй – как человек мира незримого, – ибо по душевному складу эти двое представляют две крайности. Те из читателей, кому случалось заглядывать в труды Сведенборга, вспомнят любопытные пассажи на эту тему, а в беседах Наполеона^[88] обнаружат признания более догматического, чуждого метафизике характера.

Подтверждением теории о том, что удача есть стихия вроде морской, с приливами и отливами, не считаться с коими просто глупо, стал итог той ночи, проведенной Ричардом Арденом за игрой.

Еще не пробило половины третьего, когда он лишился своего сокровища – просадил все до последней гинеи. Он пил шампанское. Он взмок; он был мрачен и зол. Разгоряченный, с тяжелой головой, он изготовился пить «желчь горькую, которая нас душит»^[89]. Напротив сидел грузный, красномордый, вульгарный субъект в широкополой белой шляпе; он регулярно ссыпал монеты себе в карман, однако почти сразу перед ним на сукне вырастала новая горка; казалось, он знает волшебное слово, отворяющее пещеру, и гребет богатства сорока сказочных разбойников.

Лишившись последнего фунта, Ричард ощутил непреодолимое желание перебить газовые рожки, высадить окна и обрушить череду ударов на белую шляпу и багровую рожу; проклятие уже трепетало на устах его. Однако мужчине непозволительно опускаться до подобных вещей, и Ричард отвернулся, намереваясь уйти без прощания. Тотчас его взору предстал субтильный еврей с сандвичем в руке и бокалом шампанского на столике рядом.

— Вот что, – заговорил Ричард, приблизившись к мистеру Ливи, чей вместительный рот перемалывал сандвич, а беспокойные черные глаза дерзнули на миг уставиться в лицо джентльмену. – Нет ли при вас денег? Я бы взял сколько-нибудь на прежних условиях.