Книга И гаснет свет, страница 53 – Влада Ольховская

Начальство о взглядах и проповедях Марии знало, но делало вид, что не знает. Поначалу такой подход поражал Энлэя. Это в Америке – в стране, где можно схлопотать огромный штраф за одно неосторожное слово! Но, поработав в клинике подольше, он разобрался, почему здесь держат Марию.

Во-первых, она оказалась потрясающе талантлива как медсестра. Она не раз ассистировала на операциях и, бывало, спасала жизни в момент, когда даже врачи не знали, что делать. Возможно, она и сама могла бы стать врачом, но то ли не захотела, то ли так сложились обстоятельства. В уходе за пациентами ей тоже не находилось равных, она одинаково заботилась обо всех – даже о тех, кого не считала достойными жизни.

Во-вторых, она бралась за любую работу – клиника оставалась для нее центром жизни. Пятидесятилетняя Мария ни от кого не скрывала, что семьи у нее никогда не было. Ей требовалось занять как можно больше времени; в глубине души Энлэй подозревал, что она попросту бежала от своего одиночества. Она соглашалась даже на задания, которые больше подошли бы санитаркам, и ни разу не заикнулась, что она обладает слишком высокой квалификацией для определенной работы.

Так что Мария была человеком непростым и противоречивым. Но здесь, в палате самоубийцы, она вела себя так, как и следовало ожидать. Вот только Герасимова, знавшая ее куда хуже, растерялась перед такой жестокостью. Пожалуй, это глупо, однако Энлэй почувствовал определенную симпатию к русской, пытающейся защитить того, кого она толком не знала. Он не сомневался, что она искренна – он помнил, как она смотрела на окровавленное тело Дерека.

Именно поэтому Энлэй решил вмешаться, хотя имел полное право пройти мимо. Он заглянул в палату, и Мария мигом притихла. Энлэй не был ее руководителем, но его тут относили скорее к начальству. Такое положение и принесло ему нежеланную роль куратора Герасимовой.

— Что здесь происходит? – поинтересовался он.

Вопрос не был простой формальностью. Энлэй мог догадаться, почему завязался спор, однако понятия не имел, что привело сюда Герасимову.

— Эта милая женщина только что созналась в убийстве, – мстительно заявила Герасимова.

— Считать кого-то заслуживающим смерти – не то же самое, что убить, – с неизменным хладнокровием сообщила Мария.

— Это факт, – признал Энлэй. – Благочестивая кровожадность мисс Брегич широко известна в больнице…

— Не нужно это так называть! – поджала губы Мария. – Я просто говорю то, что правильно! А эта женщина вообще явилась сюда воровать!

— Что?! – возмутилась Герасимова. – Если бы я собиралась украсть планшет Дерека, разве стала бы я его просить у вас? Что за бред!

— Зачем вам понадобился планшет Дерека? – удивился Энлэй.

— Нужно кое-что проверить.

— Это чужая собственность, – отрезала медсестра. – Принадлежащая отныне наследникам этой проклятой души. Хотите посмотреть – договаривайтесь с ними, я же собираюсь доставить каждый предмет из этой комнаты на склад!

Не обращая на нее внимания, Энлэй заглянул в коробки и выудил из ближайшей тот самый планшет, с которым Дерек почти не расставался. Персонал клиники не сомневался: если погибший пациент и оставил записку, то только на компьютере. Однако планшет уже проверили несколько раз: никакой записки там не было.

Скорее всего, ее и искала русская, вообразившая себя гениальной следовательницей. Обсуждать это под взглядом Марии, похожим на дуло снайперской винтовки, направленное прямо собеседнику в лоб, не хотелось, и Энлэй лишь сказал: