Книга Цвет из иных времен, страница 192 – Майкл Ши

Она взглянула на искаженный профиль Пэта Бондса, на его раздробленные кости, обтянутые обожженным солнцем пергаментом. На вид он был старше Египта, глаз разлился остекленевшим сгустком слизи, на кожистой щеке виднелась кривая, зубастая полуулыбка. Обезумевшее, и в то же выразительное лицо с картины кубиста. С возмущением и яростным протестом он устремил взгляд в вечность.

Вниз по дороге. Сделай шаг, а за ним получится и второй… Вот. Видишь? Теперь следующий. У тебя отлично получается, Марджори. Скоро ты доберешься до машины и в машине доберешься до города. Не останавливайся. И все к тебе вернется…

Пожилая женщина по имени Морин в скромном облачении и с ухоженными ногтями сидела на скамейке автобусной остановки в Сан-Франциско и наблюдала за неторопливо приближающейся по тротуару бездомной старушкой с тележкой для покупок. Морин старалась вежливо обходиться с каждым встречным, но женщина сильно ее раздражала – вероятно, потому, что Морин на днях усыпила своего дорогушу Бадди.

А в тележке у изможденной, загорелой бездомной помимо вещей сидела крошечная, болезненного вида собачонка. Малая английская борзая.

В последнее время Морин много говорила с друзьями из церковной дискуссионной группы о том, что чувства надо высказывать и нельзя отвечать вежливостью на боль и обиду. Во имя приличия стоит оказывать протест.

— Извините, – сказала Морин, и с непривычки ее голос прозвучал громко и неуверенно. – Но как вам не стыдно? Ваше право – вести такое жалкое существование, но бедное животное-то за что обрекать на ужасную участь? Непростительное пренебрежение!

Пожилая дама, толкавшая тележку, остановилась, тело у нее было вытянутое, поджарое, на ней были мешковатые джинсы и джинсовая куртка. Лицо покрывали глубокие морщины, но на вид она казалась бионической старушкой, подтянутой и крепкой, как бентамка.

— Знаете ли, – ответила она. – Мы всю жизнь бродим по городу. Думаете, раз ему скоро умирать, то гулять больше не хочет? Я – его шофер!

— Но его надо усыпить! Посмотрите, какой он дряхлый!

— Он заснет. Буду я торопить друга, что был со мной семнадцать лет! А теперь извините, нам пора домой, принимать ванну.

— У вас есть дом?

— А что удивительного? Оделась на прогулку, а вы уже решили, что я бездомная?

Она двинулась дальше, тихо дребезжа тележкой. Ее звали Макси. Волосы у нее были седые, но пышные. Прическа походила на боевой шлем с плюмажем: прикрывала лоб, голову и шею. Локоны вились, как корни дерева, по худым плечам, обтянутым денимом. А древняя борзая Рамзес был совершенно немощен. Толкая тележку, она клонилась к нему, и Рамзес, словно живой скелет, дрожа, поднимал к ней крошечную мордочку и нет-нет да принюхивался к ранней осени.

В передней части тележки стоял кухонный ящик с пожитками и посудой, а рядом – коробка с постельными принадлежностями и одеждой. Прошлой ночью они спали в спальном мешке среди деревьев у Дворца Почетного легиона. Макси развела огонь в походной печке из банки – с двадцати футов его совсем не видно. Приготовила суп и чай для себя и пса, а потом они вместе любовались сверкающими звездами над Золотыми воротами. Рамзес заснул. Макси с удовольствием перечитывала «Строго на север» Митчелла Смита при свете крошечной читальной лампы.