Книга Большая птица не плачет, страница 81 – Татьяна Николаева

* * *

[1] Рогатый корень — имбирь. Название пришло из санскрита.

[2] Цирк — тип горного рельефа, впадина, окруженная крутыми горными склонами.

Вопреки ожиданиям, он не доставил нам никаких хлопот.

Когда Сангья позвал на помощь, я сразу подумал, что здесь что-то не то: раненые обыкновенно бегут из плена или скрываются от погони, и хотя Великое Небо принимает всех под своим покровом, мы, люди, еще не научились такой милости; обман других — тяжелый проступок, обман себя — не менее тяжелый грех, и я нес этот грех вопреки собственной воле, зная, что лживым гостеприимством приношу вред не гостям, а самому себе. Гостям-то что… переждут бурю и уйдут. А мне куда тяжелее жить с гневом и досадой. Поэтому я решил избавиться и от этих страданий тоже.

Подойдя на зов моего маленького ученика, я увидел, что рядом с ним на холодных, уже снова заметенных снегом камнях лежит молодой человек. Он уже успел повернуться на спину, и стало ясно, что ему не больше тридцати весен: юное, почти не тронутое щетиной лицо, отмеченное серовато-коричневым горным загаром, изорванная, истрепанная одежда, окровавленные руки и обмотки на ногах.

Три тысячи ступеней он прошел босиком.

Я подал ему руку.

— Амитофо, — сказал негромко, наклонив голову. Юноша растерянно взглянул на меня и на мою руку, но почему-то не посмел ее принять — только поднялся на колени и склонился в куда более почтительном приветствии. Тогда я положил ладонь ему на плечо, и лишь после этого он поднялся, глядя на меня робко и с благоговением.

— Простите, — сказал он, смущенно улыбнувшись уголком губ. — Я два дня ничего не ел и почти не спал…

Кроме как дать ему отдохнуть, мы не могли сделать ничего лучше. Мой старший ученик, целитель Ананда [1], осмотрел его и пришел к выводу, что телесные повреждения есть, но не слишком тяжелые: он голодал несколько дней, после купания в ледяной воде одолела простуда, а еще около пяти дней назад сильно ударился головой. Все это можно вылечить хорошим сном, горячей водой и пищей. Ананда приготовил для него травяные и ягодные отвары, теплую и сухую одежду — монашеские шаровары, простую рубашку и шафрановую самгхати, и наш гость с удовольствием слился с толпой.

Отдав паренька на попечение ученикам, я прошел в чагуань — комнату, специально выстроенную для чайных церемоний. Сюда мог зайти всякий, но здесь же действовало негласное правило: если комната занята — не входи, дождись. В основном, конечно, этой возможностью злоупотреблял я. И Сангья, который, в отличие от медитаций и молитв, не пропустил почти ни одной моей церемонии.

Белый чай с красивым, поэтичным именем «Сияние лунного света» [2], легче всего умел разговорить незнакомца. Об этом мало кто знал, а определять чай на вкус и аромат тоже умели немногие, и этим я тоже злоупотреблял, предлагая белый чай тем, кто, по моему мнению, слишком много скрывал. Особенно гостям. Особенно — таким неожиданным. Легкий желтоватый оттенок и долгое древесно-горьковатое послевкусие располагало к долгой и тихой беседе.

Когда юный незнакомец, умытый, переодетый и даже с легким румянцем на осунувшемся загорелом лице, вошел в сопровождении Ананды и Сангья и поклонился у порога, я наклонил голову в ответ и жестом предложил ему пройти. Ананда намек понял, Сангья сделал вид, что нет, и так передо мной вновь оказалось двое. Стоило отдать моему названому сыну должное: молчать и слушать он умел.