Книга Большая птица не плачет, страница 117 – Татьяна Николаева

Он устроил себе постель из лапника, сложил небольшой костер, долго чиркал кремнем в попытках разжечь огонь и согреться, но в сыром воздухе искра все никак не хотела выскакивать. В этот раз огонь отказывался ему подчиняться, и тогда он понял, что не выйдет расслабиться и отдохнуть, пока идется — надо идти.

Ночи становились все холоднее, и по утрам выпадала роса: холодные, чистые, крупные капли, словно драгоценные камни, горный хрусталь россыпью на траве. А вот камни молчали. В этот раз улов был крайне плохим: горсть золотого песка, который годился только на позолоту, несколько плохих кварцевых аметистов, которые не обладали и малой частью той силы, что он собирал обыкновенно, два сверкающих солнечными лучами самородка. Конечно, на этом пути у него не было цели работать, но отсутствие камней удручало не только из-за этого. Природа молчала, словно закрывшись даже от своих охотников, кого сама же наделила даром, и все глубже прятала свои богатства, не показывала драгоценности даже тем, в ком сама когда-то уверилась. Что-то в этом было пугающее: что, если она отдалится совсем?

Возможно, в этом была виновата война. И чтобы не погибнуть окончательно, чтобы не разорвали в поисках золота, алмаза, в захвате земель и гор, природа выбрала третий путь, не сопротивление, не подчинение — а молчание. И если сейчас никто ничего не замечал, то в будущем это молчание могло стать страшнее стихийных бедствий. Войну следовало остановить. Остановить во что бы то ни стало.

Поэтому в ту осеннюю прохладную ночь Хагат немного передохнул, так и не сумев уснуть, и, едва рассвет забрезжил над черными хребтами алой полосой, — отправился дальше. Идти было нетрудно; намного труднее было стоять на одном месте, разбивать нехитрый лагерь без шатра и постели, даже спать на холоде было тяжело — все тело мерзло, коченело, его начинала потряхивать мелкая дрожь, которая отнимала даже больше сил и энергии, чем ходьба по горной местности. Он давно привык к таким условиям, но осенью походы за камнями были не приняты лишь потому, что проще простого было умереть, просто уснув в сырую холодную ночь.

На следующий день, когда от холода стало совсем невыносимо ломить пальцы, мир изменился. За очередным перевалом кончились горы, и внизу, до самого горизонта, раскинулось бескрайнее желто-зеленое море. Ветер гулял по нему, ласкаясь к пушистой траве, гнал волны ковыля, пропитываясь ароматом чабреца и полыни. По этому морю повсюду были разбросаны белые лодки — человеческие жилища, кочующие станы. На зиму они уходили дальше к юго-востоку, прижимались к горам, чтобы те хотя бы с одной стороны укрывали от страшного ледяного ветра в снежной пустыне. Кочевникам было все равно, где жить: лишь бы была трава для пастбищ, простор для охоты, река рядом. Дом там, где родные…

Хагат остановился на сыпучем краю последнего перевала и долго смотрел вдаль, от золотого осеннего солнца прикрывая глаза рукой. Здесь, в степи, все выглядело иначе: небо выше, ветер сильнее, люди другие. И та же война.

Он понимал, что человека без роду, племени, без собственной юрты и даже мало-мальских вещей могли принять за врага, однако дойти было необходимо: у него есть цель, а значит, любой путь — это всего лишь путь.

На спуске с перевала, там, где было уже совсем близко селение, его заметили. Дозорные из Салхитай-Газар, небольшой конный отряд, который наблюдал за границей, весьма условной, но все-таки существующей в понимании хана, незаметно проследовали за ним до реки и, когда отступать ему стало некуда, вышли и окружили со всех сторон. Мастер не возражал.