Книга Вечные Пески. Том 4, страница 117 – Лео Сухов

Он кивнул и исчез. Ко мне подошёл Ферт, осмотрел внимательно и покачал головой:

— Если будешь перенапрягаться и дальше, вполне можешь умереть, — заметил он. — Ты выглядишь сейчас лет на пять старше.

— Если не буду перенапрягаться, умру гораздо раньше, — хмыкнул я, но всё же уточнил: — Это пройдёт?

— Да, после отдыха, — кивнул шептун. — Но если перегнёшь палку с расходом собственных сил, то рискуешь раньше времени стать стариком.

— Быть стариком не так уж и страшно, — улыбнулся я. — Страшнее остаться молодым, но единственным выжившим. Вот это действительно жутковато. Женщины же шептунами не становятся, так?

— Хм… Очень редко, — ответил Ферт.

— Заботясь о своём здоровье, я рискую убить меньше демонов. А значит, спасти меньше бойцов, — кивнул я. — А в Крае Людей и так население с каждым днём убывает. Ну и какой мне смысл быть живым, последним и страшно одиноким?

— Возможно, никакого, — вынужденно согласился с моей логикой Ферт.

— Тогда я буду исходить из этого, — ответил я. — А отдохнуть и в самом деле нужно…

Лагерь разбили наспех. Часть телег стащили к перешейку, сомкнув бортами. Получилась стена: низкая, ненадёжная — однако лучше, чем ничего. За ней выставили дозорных — самых бодрых из всех, хотя бодрых среди нас почти не осталось. Остальные расползались по уступу кто куда. Шатры ставить не стали: не было сил, не было времени. Люди прямо в броне, сжимая в руках мечи и копья, садились на землю, на плащи, на седельные подушки.

И даже такой отдых был лучше, чем его отсутствие. Да, ночью мы все замёрзнем из-за нехватки костров, которых развели всего-ничего. Зато останется топливо на переход по дну Разлома.

Я лёг у самого края обрыва. Наспех закутался в одеяло и плащ, чтобы уберечься от ночного холода. Вечерний ветер стихал, а воздух быстро охлаждался. Внизу, в темноте, гудел Разлом: ветер бился о стены, выл, метался, и этот звук не давал уснуть, даже когда глаза слипались. Я слышал, как рядом кто-то возится, как скрипят телеги, как фыркают переханы, ощущая чужую тревогу.

Мы все нервничали и боялись. Но мне, как «воеводе», приходилось нервничать вдвойне, не только за себя. Я боялся, что не смогу обеспечить людям отдых, не смогу довести их до Приречья. Что потери будут слишком большими.

Сон приходил урывками. Я проваливался в темноту, и меня тут же выкидывало обратно. То крик дозорного почудится, то стук копыт, то сердце с чего-то вдруг ёкнет. И вот ты уже сидишь и вслушиваешься в ночь, сжимая рукоять топора. А вокруг ничего, только холод и тишина. Казалось бы, ложись, спи, но отчего-то не спится.

В какой-то момент я перестал различать, где явь, где дрёма. Мерещились лица, голоса, в каждом шорохе чудились шаги. Я знал, что дозорные смотрят в темноту, что перешеек перекрыт, что никто не пройдёт незамеченным. Но мозг отказывался верить в безопасность. Я подсознательно ожидал нападения. Отчего и продолжал всякий раз просыпаться.

Под утро холод стал невыносимым. Я открыл глаза и понял, что больше не усну. Просто лежал, глядя в тёмное небо, где звёзды гасли одна за другой. Пальцы онемели, ноги свело, и даже под плащом не сохранилось крупиц тепла. Я сел, растирая руки и ноги, огляделся. Люди спали вповалку, сбившись в кучи, чтобы согреться. Кто-то натянул на голову одеяло, кто-то зарылся в кучу седельных сумок. Дозорные у телег выжидающе глядели на восток, где начинало сереть небо. И, кутаясь в плащи, регулярно переминались с ноги на ногу.