Книга Вечные Пески. Том 4, страница 129 – Лео Сухов

Я лежал на войлоке, натянув плащ до самого носа, и слышал, как Часан стучит зубами. Сон не шёл — мышцы сводило от холода, и я считал удары сердца, чтобы не думать о том, сколько ещё таких ночей предстоит. За стеной кто-то возился, а потом вышел наружу, и я услышал, как этот кто-то ходит и топает, разминая ноги.

Развлечение с ночными прогулками оказалось заразным. За первым выбрался второй, за ними — третий. Я тоже пару раз выбирался. Ночь была ясной, звёзды висели низко, и в их свете дно ущелья казалось серебряным. Люди бродили между шатрами, сбивались в кучки, грели руки дыханием. Кто-то растирал уши, кто-то прыгал на месте, и все молчали. Не до разговоров было.

Зато красиво, да. Небо всегда красивое.

Утром я не стал ждать рассвета. Поднял лагерь, едва небо стало сереть, и мы двинулись дальше, чтобы успеть пройти оставшийся путь до подъёма. И, честно говоря, большую часть пути я толком не запомнил. Всё пытался чуть-чуть в седле поспать.

На этот раз мы остановились рано. Я сам подал знак, когда до подъёма, по расчётам Саринеланы, оставалось не больше полудня пути. Идти к выходу из Разлома на ночь глядя — верная смерть. Демоны такого яркого события не пропустят. И в этот раз спуск они найдут. Высота стен здесь была не настолько впечатляющая.

Стоянку разбили на открытом месте, где ничто не мешало обзору. Однако и ветру тут тоже ничего не мешало. Ночь тянулась долго. Дозорные сменялись каждые полгонга, и я слышал, как они переговариваются шёпотом, как кто-то, не выдержав, начинает тихонько ругаться, и его голос уносит ветер.

К утру я провалился в тяжёлую дремоту. Разбудил меня Часан, осторожно тронувший за плечо.

— Светает, — сказал он. — Пора, Ишер.

Лагерь собирали в предрассветных сумерках. Сонные люди двигались тихо, будто боялись кого-то разбудить. Мы выдвинулись, когда солнце едва встало над восточным краем Разлома.

Стены понижались с каждым гонгом пути. Я заметил это ещё вчера: отвесный обрыв слева, который всю дорогу от спуска висел над головами, стал ниже. Света проникало больше, и в нём, на серых камнях, можно было разглядеть трещины, осыпи и узкие расщелины, рассекавшие склон.

Всё чаще попадались и тупиковые ущелья. Они открывались внезапно, уводили в сторону на сотню-другую шагов — и обрывались глухими стенами. Саринелана и Часан ехали рядом, и я видел, как девушка напряжённо вглядывается в каждую расщелину, как придерживает перехана, когда мы проходим очередное ответвление. Она искала подъём. Тот самый, о котором так уверенно говорила мне.

— Там!.. — наконец, сказала она, когда дело уже шло к полудню.

Я проследил за её рукой. Стена слева от нас раздавалась, открывая широкую промоину. Старую, осыпавшуюся, заваленную камнями. Она уходила вверх полого, не круто, и я сразу понял: здесь действительно выйдет подняться. Не ломая телеги, не теряя людей и животных.

— Идём, — приказал я, и колонна, до того растянувшаяся, начала сжиматься, стекаться к промоине, как вода к трещине в камне.

Я въехал в проход первым. Перехан шёл осторожно, боясь оступиться на осыпи. Мы поднимались выше и выше. В какой-то момент стены сузились, а потом разошлись…

И я выехал из Разлома.

Равнина расстилалась, насколько хватало взгляда. Жёсткая, сухая трава шуршала под копытами, и в этом звуке было что-то такое знакомое и долгожданное, от чего перехватывало дыхание. Ветер гулял здесь привольно: трепал гриву перехана, забирался под доспех. И, кажется, даже он был куда в лучшем настроении, чем на дне Разлома.

К северу земля понижалась. Там, на самой границе видимости, виднелись признаки цивилизации. Каменные стены, башни, ворота, крыши над зубцами.

Эарадан.

Мы всё-таки добрались. Хотя я сам, отдавая приказ двигаться на север, не верил до конца, что получится. Просто делал уверенный вид, чтобы людям было, куда идти и не сдаваться.

Я пустил перехана вперёд, а следом затопотали и заскрипели другие всадники и повозки. Особенно радовались, судя по звукам, танаки, увидавшие раздолье травы. Блеяли, во всяком случае, гораздо веселее, чем на дне Разлома.

Сзади кто-то запел. Я не разобрал слов, но голос был женский, высокий. В нём, сквозь очевидную усталость, пробивалось что-то светлое. Что-то такое, что дарило надежду. Мгновением позже мелодию подхватили другие женские голоса. И песня, которая восхваляла жизнь, поплыла над равниной и над камнями, которые мы оставили позади.

Я не оборачивался. Я хотел быстрее покинуть проклятые равнины ханств. И, наконец, закончить эту затейливую главу жизни.