Книга Шпион Тамерлана, страница 95 – Андрей Посняков

— Поди, кистенем промышляешь на тверской дорожке?

Раничев лишь загадочно улыбался в ответ. Скоморохи дознались только, что к какой-то бабе ходит, к забубенной вдовице, купчихе богатой, вот та и одаривает серебришком.

— Дородна видать, купчиха-то? – смеясь, спрашивал Авдотий.

Иван отмахивался:

— Дородна.

На том весь разговор и заканчивался обычно. Ну купчиха так купчиха, мало ли на Москве вдовиц? А Раничев и рад был тому, за коллег-скоморохов радуясь, – меньше знаешь, лучше спишь.

Так и продолжал ходить вечерами к боярыне, уже безо всякого зова, знал – каждую субботу да среду ждет та. Узкими улочками пробирался с задов к усадьбе, стучал условным стуком в калиточку. Анфиска молча отпирала, вела сквозь сени. Иван уже и сам изучил путь, мог бы теперь обойтись и без провожатых, ну да ладно – коль уж посылали служанку, так пусть так и будет.

Руфина уже все меньше стеснялась его, уже не только слушала песни, но и обсуждала прочитанные книги – умна была, грамотна – кроме русского и литовский знала, и, как подозревал Раничев, – латынь.

В тот вечер, тихий и теплый, он пришел к боярыне, как всегда, сразу после вечерни. На улице было еще довольно светло, билась в тающий ноздреватый снег звонкая капель, легкий ветерок приносил влагу, и желтые лучи закатного солнца долго еще светились на высокой крыше терема. Несмотря на весеннее тепло, в горнице была жарко натоплена печь, и Руфина полулежала на широкой лавке в одном легком длинном сарафане-саяне, на фоне темной стены белели узорчатые рукава одетой под саян рубахи. Тонкую шею боярыни украшало серебряной монисто из литовских и ордынских монет, в ушах поблескивали яхонтами серьги, волосы были совсем по-девичьи перевязаны длинной, с завязанным позади бантом, перевязкой из красного атласа, богато убранного жемчугом. Волосы – бесстыдно распущенные волосы – темно-русые и блестящие, падали за спину. Совсем не пристал эдакий головной убор солидной замужней женщине, скорее – девице, типа вот быстро исчезнувшей за дверью Анфиски.

— Сыграй что-нибудь грустное, – мягко улыбнувшись, попросила Руфина.

Раничев привычно тронул струны и негромко запел… Боярыня слушала его полулежа, подперев голову рукою. Слабо завязанная лента перевязки сползла набекрень, едва не закрывая глаз, на манер пиратской повязки. Иван улыбнулся.

— Сними, – попросила Руфина.

Положив гусли, Раничев подошел к ней, снял перевязь, почувствовав руками почти невесомые, длинные и гладкие волосы. Боярыня лукаво усмехнулась ему, вытянула обутые в изящные золотистые сапожки ноги:

— И это тоже… сними.

Иван осторожно снял с женщины обувь. Вот оно – началось! Сейчас скажет – «мой халатик почти как тот», а затем что? «Достаточно одной таблэтки»?

Ничего такого Руфина, конечно же, не произнесла, лишь изогнулась, как кошка, и, притянув скомороха за шею, яростно впилась в него губами. Иван вдруг почувствовал такой жар, такое томление, какое давно уже не ощущал. Казалось, в этой знатной женщине был скрыт яростный клокочущий вулкан.

— А ты хорошо целуешься, скоморох! – откинувшись на маленькие подушки, прошептала она. Помахала руками на лицо. – Жарко. Изрядно натопили сегодня слуги.

Улыбаясь, боярыня – босая – быстро вскочила на ноги и, подбежав к двери, задвинула засовец.