Книга Шпион Тамерлана, страница 102 – Андрей Посняков

Раничев молча кивнул, почему-то ожидая продолжения беседы. И таковое последовало.

— Письмишко от меня передашь Селивону, раз уж все равно там будешь, – как бы между делом попросила Руфина. – Письмишко – для киевских купцов вельми важное, цены там и прочее. Спрячь подале, как передашь – получишь от Селивона серебра изрядно.

— А ежели «преставился старец» – все одно передать письмишко?

Боярыню перекосило.

— Я ж тебе, кажется, понятно толкую – коль эдак скажет, уноси ноги, а письмецо сожги или порви на куски мелкие.

Раничев внимательно посмотрел на Руфину:

— И что ж ты мне так доверяешь? А может, я это письмо вообще выкину иль потеряю где.

— Останешься без серебра, и как дальше будешь – не знаю. – Боярыня улыбнулась, но в глазах стояла холодная злоба. – Не на кого мне боле положиться, Иване! Не на кого, – неожиданно призналась она, и в голосе ее послышалась вдруг такая тоска, что Раничеву вдруг на миг стало жалко эту молодую красивую женщину, ведущую какие-то свои тайные дела, использующую в этих непонятных пока целях его, Ивана, и не пожалевшую собственного мужа. Зачем его нужно было убивать? Только ли для того, чтобы воспользоваться сомнительными услугами скомороха? Или – боярин, на свою беду, прознал что-то?

Подойдя к подоконнику, Руфина открыла шкатулку.

— Вот письмо. – Она протянула Ивану свиток, туго перевязанный шелковой нитью с печатью из светло-зеленого воска. – Вот серебро – чай, пригодится.

— Не боишься, что скроюсь? – пряча деньги в калиту, пошутил Раничев.

— Нет. – Боярыня покачала головою. – Ты слишком благороден для этого, хоть и скоморох. К тому же – любишь деньги… впрочем, кто их не любит? Знай, за это письмо ты получишь в Киеве много, очень много.

— А сколько это – много?

— Пять рублей серебра!

Иван только присвистнул: сумма и вправду оказалась солидной. Пять рублей… Тысяча серебряных московских денег, или примерно шестьсот шестьдесят новых ордынских дирхемов. Богатство! С такими-то деньжищами можно запросто добраться до Кафы и выкупить из рабства Евдоксю. Дай Бог, отыскать бы ее только.

Иван вернулся в избу Ипатыча в раздумьях. Улегся на лавку, устремив взгляд в потолок. На полу у самой печи старик с Иванкой, беззлобно переругиваясь, гнули распаренный прут для очередного смычка-погудала. Селуян с Авдотием отсутствовали – подрядились подновить к Пасхе окраинную часовенку – очистить от копоти крышу да заменить совсем уж подсгнившие доски. Звали вчера с вечера и Раничева, он бы и пошел, ежели б не… А что, приработок неплохой, дьякон харчи обещал, а на Пасху – яиц да медку немерено. Вполне мог бы и Иван заработать с приятелями, ибо какой у скоморохов доход в пост Великий? Стоишь на Торгу, трясешься, как бы церковные князю не пожаловались, в пост ведь не только плоть, но и разум сдерживать надо – молитву творя, мысли нескромные гнать да зубы зря не скалить. А как тут не поскалишь, когда скоморохи? Вот и проходили люди побыстрей мимо, с оглядкою, да и сами-то ватажники понимали – лицедействовать в Великий пост – грех. Вот ужо после… Потому и рвались к любому делу, к любому, даже и не особо великому приработку. Не сезон был покуда для шуток, не сезон. Ну да ничего, скоро Пасха, можно будет разговеться, пьяно попить, поесть вкусно, народ да себя потешить. Ивану вот только вдруг стало не до потехи. Лежал на лавке, думал. Ведь как ловко вычислила его боярыня Руфина, привязала к себе, разговорила, а потом – рраз! – и подставила резко! Вот уж подстава, так подстава! Убивец! Да не кого-нибудь живота лишил, а знатного боярина, приятеля самого Василия Дмитриевича, великого московского князя. Письмишко, вишь, передать… Взглянуть бы на него сначала, на это письмишко. Хоть сейчас бы взглянул – да больно уж в избе людно. Хотя ближе к ночи Селуян с Авдотием явятся – еще больше народу будет.