Книга Перстень Тамерлана, страница 63 – Андрей Посняков

Едва Раничев поднялся в горницу, как четверо слуг принесли обед, вполне обычный для знатного человека. Пара караваев духовитого ржаного хлеба с поджаристой корочкой, пышные оладьи, тонкие ноздреватые блины, уха из белорыбицы с имбирем, кардамоном, перцем, пироги с зайчатиной, с капустой, с рыбой, квас стоялый, хмельной, забористый, капустные щи, каши, заправленные коровьим да маковым маслом: овсяная, ржаная, ячневая, моченая брусника, кисели четырех видов – ржаной, овсяный, пшеничный, ягодный, мед в деревянном туесе и так, в сотах, нарезанный ломтиками застывший сироп лопуха с ревенем, кисло-сладкий, приятный, какие-то мелкие, зажаренные на вертеле птички, то ли дрозды, то ли малиновки, и множество всего иного, даже названия чему Иван не помнил, но уплетал за обе щеки, как и все остальные, – проголодался.

Чувство сытости пришло быстро – и четверть всего не съели – отвалились от стола, сытно рыгая. Убрав остатки пиршества, слуги пригласили в баню – в маленькую, для слуг, но и такой были рады! Пока парились да мылись – Раничев наконец-то дорвался до веника! – принесли одежду – обычную, без изысков, но вполне чистую и почти впору. Две пары – для уж очень поизносившихся приятелей – Ивана с Ефимом Гудком. Узкие полотняные штаны – порты, широкие рубахи из выбеленного холста с обязательной вышивкой-оберегом, пояса, обмотки, поршни – обувь из кабаньей кожи с ремнями, обвивавшими ноги поверх обмоток.

Не скрывая радости, Ефим Гудок подмигнул Ивану:

— Живем, брат!

— Не спешите радоваться, – охладил их пыл Салим. – После пира, думаю, отберут одежку. И еще неизвестно, как там, на пиру, сложится? В тебе, Ефим, не сомневаюсь, а вот насчет Ивана… Не сердись, не слыхал, как ты поешь, не знаю.

— Узнаешь, – хмуро пообещал Раничев. Он все думал о той девушке в алом сарафане… Интересно, кто она? Ясно, не из простых. Дочка наместника? Скорее всего. Спросить, что ль, у Ефима?

— Девица? – пожал плечами тот. – Не, не знаю. Наверное, дочь.

— Не дочь, племянница дальняя, – с усмешкой поправил Салим. – Что, понравилась?

Иван не ответил.

В горнице, куда их снова привели, на лавках уже дожидались инструменты. Гудок – нечто вроде массивной, вытянутой в длину, скрипки с тремя струнами и лучковым смычком, гусли, пара трещеток и деревянная флейта – сопель.

— Ну – кто на чем? – любовно погладив гудок, обернулся Ефим.

Онфим Оглобля сразу же выбрал трещотки, скромно пояснив, что на чем другом играть у него все равно мозгов не хватит.

— А я, пожалуй, возьму это. – Салим поднял с лавки сопель, набрав в грудь побольше воздуха, приложил к губам, пробежался пальцами по дыркам. Сопель издала высокий переливчатый звук, довольно приятный и, как определил Раничев, – октавы на две выше обычной «ионики».

С некоторой опаской он взял в руки гусли. Да-а, не бас-гитра – струн уж больно много. На корпусе какие-то точки, кружева, линии – мензуры, что ли… Иван провел рукой по струнам – гусли отозвались мерным глухим перезвоном. Вот вам и «гусли звончатые»! Какие, к черту, звончатые – без усилителя вряд ли кто и услышит.

— Не так ты гусельки держишь, друже Иван, – язвительно заметил Салим, вот уж препоганый отрок. – Смотри, как надо.

Он показал как. Не выдержав, засмеялся:

— Надеюсь, певец ты лучший, чем гусляр.