Книга Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь, страница 243 – Андрей Посняков

— Один раз пришлось, — тихо отозвался мэтр. — Когда злодея, насиловавшего и убивавшего детей, приговорили лишь к битью кнутом. Всего лишь…

— И много в замковой тюрьме подобных злодеев? — еще тише поинтересовался Иван.

— Сейчас — нет.

— А кто же там сидит?

— Государственные преступники, друг мой! — Палач хохотнул.

— Преступники? — нарочито недоверчиво хмыкнул юноша. — Да какие у вас, в Кане, могут быть преступники? Украл кто-нибудь пару куриц — вот и весь злодей.

— Не скажи… — Палач огляделся. — Сейчас вот сидит один. Совсем молодой парень, из местных, кстати, — тоже студент. Говорят, он участвовал в покушении на короля!

— Да вы что!

— То-то!

Иван заволновался, даже, неловко потянувшись за бокалом, опрокинул, разлив вино по столу:

— И что, его скоро казнят?

— Нет, — помотал головой мэтр. — Повезут в Париж для дальнейшего следствия. Кто его знает, может, парень-то и не виноват вовсе? У нас там многие так считают. Все же свой, местный, нормандец, не какой-нибудь там бретонец или пикардиец.

— Вы говорите — студент… — Не замечая того, юноша поставил локти в вино. — Так, может, я его знаю?

— Может, и знаешь. — Месье Огюстен пожал плечами. — Вроде бы парня зовут Жан. Или — Поль. Или — Жан-Поль.

— Жан-Поль… — шепотом повторил Иван.

Мэтр Огюстен проводил своего слегка опьяневшего собутыльника почти до самого дома, где и откланялся, уговорившись встретиться завтра, только уже не в таверне, а на свежем воздухе — прогуляться вдоль реки, мэтр обещал потрясающий по красоте закат.

— Ну, как? — Митрий с Прохором еле дождались, когда их припозднившийся приятель поднимется по лестнице. — Узнал что-нибудь?

— Да, узнал, — устало улыбнулся Иван. — Вы что, уже спать собрались?

— Так время-то…

— Ну, уж нет, не спать — поработать нужно. Впрочем, это касается только тебя, Митрий.

— А чего сделать-то?

— Да пустяк — всего-то к завтрашнему дню стихи сочинить.

Митькины стихи — которые, Иван, естественно, выдал за свои собственные — мэтру Огюстену понравились, особенно строчки про «сорочьи гнезда омелы» и люцерну, зреющую на «изумрудноглазых полях». В свою очередь, и сам господин палач не преминул прочесть парочку собственных творений, конечно же удостоившихся весьма лестных эпитетов со стороны «восторженного парижского сочинителя». Вообще-то если честно — то половину того, что с таким вдохновением читал мэтр, Иван просто не понял — не настолько хорошо еще знал язык, — что отнюдь не мешало ему бурно восхищаться красотой рифмы и слога.

Обещанный мэтром Огюстеном закат и в самом деле оказался изумительным по своей красоте. Оранжевое, купающееся в золотисто-палевых облаках солнце, как в зеркале, отражалось в спокойных водах реки, средь черного кружева акаций и ивы. И облака, и небо, и солнце, и росший у противоположного берега камыш удивительно спокойно гармонировали друг с другом, создавая впечатление легкости, надежности и покоя.

— Очень, очень красиво, — улыбаясь, кивал головою Иван. — Нет, не зря вы меня сюда привели! Вы случайно не пишете картины, месье Огюстен? Нет? Напрасно… А то запечатлели бы всю эту красоту. Клянусь, она этого достойна.

— Картины? — На лице мэтра появился легкий налет задумчивости. — А что? Может, и вправду стоит попробовать? В конце концов, не так уж и дорого стоят краски и кисти.