Онлайн книга «Отряд: Разбойный приказ. Грамота самозванца. Московский упырь»
|
Поклонившись, молотобоец вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. — Ну, вот и хорошо, — прошептал про себя Узкоглазов и, покосившись на икону, потянулся к бокалу. Хапнул единым махом, закряхтел… — Может, и зря так с парнем делаю, — пробормотал угрюмо. — Ну да деньги и связи — они по нонешним временам вещь не лишняя. А вот едоки — совсем даже наоборот. Ну а не выйдет ничего — тоже неплохо, привяжу кровью, вместо пса цепного мне будет. Прав Акинфий-гость — этакому молодцу можно не только кувалдой махать. Мечом — оно куда как сподручнее! Место на берегу Прохор отыскал сразу. Вот он — обрыв, вот — тропа, а вон, на реке, тоня. Загородки, садки, сети. Спрятался, как велено, в кусточки, затаился и принялся ждать. Чтоб не скучно было и не заснуть невзначай, стал в звуки посадские вслушиваться да представлять: а что это там происходит? Вот где-то на ручье залаял пес — видать, почуял кого-то. На Романицкой улице истошно завыла баба — наверное, муж бил, за дело или так, для порядку. За кустами, на дороге, слышались голоса и скрип тележных осей — возвращающиеся с торжища крестьяне из ближних деревень — Стретилова, Кайваксы, Шомушки — бурно обсуждали прошедший день. Ругали какого-то Миколу-весовщика да поминали лихом монастырских старцев. Вот замычали коровы — пора доить, вот снова залаял пес… нет, два… сначала один, потом другой, ясно — сучка с кобельком перекликаются. А вот… А вот и шаги! Пронька едва не пропустил, как где-то рядом три раза крякнули, и тут же зашуршали кусты на тропке. Изготовился… Из-за деревьев показалась фигура в рясе, свернула к реке, к тоне… А Прошка уж тут как тут — ка-ак зарядил с левой! Прохожий даже вскрикнуть не успел — так и полетел кубарем с обрыва в реку, только брызги кругом. Прохор, после того как ударил, тоже к обрыву кинулся, высунулся из-за кустов — увидал, как ходко плывет к берегу поверженный в реку незнакомец. Впрочем, какой незнакомец? Прохор узнал — светло еще было — Ефимий то, монах с таможни. Так вот, значит, на кого он руку поднял? На человека Божьего! Хотя хозяин, Платон Акимыч, говорил, что человек тот — подлец, каких мало, да еще вязался к чужим женкам. Это монах-то? Хотя, конечно, всякого народу хватало в обители. Иные чернецы поклоны бьют да Господа молят, а иные и во все мирские дела лезут. Ефимий-то, кстати, на посаде считался честным, однако Платон Акимыч другое говаривал. И все равно, хорошо хоть, выплыл таможенник. Ну, видно было, как плыл… Пакостно было на душе у Прохора, когда выходил он с берега реки на большую Белозерскую улицу, пакостно и постыло. Хозяин его, конечно, похвалит, а все же как-то не по себе. Пойти выпить, что ли? Медяшка с «полпирога», в шапке спрятанная, как раз подходила для такого дела. Зайти, хватануть чарку ядреного перевара, закусить луковицей — много ли надо? Поговорить с народом малость — да на усадьбу, завтрева вставать рано. Остановившись на углу у корчмы, Платон, сняв шапку, достал монетку, сжал в кулаке… Опа! Корчемные двери распахнулись, и в тот же миг из них на улицу вылетел взъерошенный мужичонка в стареньком армяке. Пролетел пару саженей — хорошо кинули, видать, сперва раскачали! — и тяжело ухнул в холодную лужу. — Гады! — выбравшись из лужи, жалостливо запричитал мужичонка. — Христопродавцы. Пиявцы ненасытные. |