Онлайн книга «Орда (Тетралогия)»
|
— Сыщем, государь! — браво отрапортовал здоровенный усач-десятник. Баурджин посмеялся: — Сыщи, сыщи, товарищ старший сержант. Да побыстрее! Ждать пришлось не долго — скорее всего, здесь же, в дворцовых казармах, у воинов была заранее припрятана гражданка на случай самовольной отлучки, вот и переоделись быстро. Тот же усач и доложил, подскочив: — Охрана готова, государь! О как! Государь! Ну надо же. А что? Чем не государь? Да ничуть не хуже, скажем, того же Елюя Люге. Баурджин приосанился и с удовольствием осмотрел выстроившихся в шеренгу воинов. Все как на подбор — грудь колесом, красавцы. Ну, ещё бы, чай не в провинциальном захудалом полку служат, а в гвардии! Так и захотелось крикнуть во весь командирский голос: — Здравствуйте, товарищи гвардейцы! И в ответ услышать: — Зрав-жел-тов-генерал! Эх... Баурджин аж чуть не прослезился — старел, наверное. Потом оглядел всё воинство повнимательнее: — Сержант! Тьфу... Десятник! — Слушаю, государь! — тут же подскочил усач. — Вот что — так дело не пойдёт! Сколько здесь людей? С полсотни? — Точно так, государь! — Ага, и этаким кагалом будем по базарам шататься, народ пугать? Выбери человек пять, самых надёжных. Вытянувшись, десятник побежал к шеренге. — Ты, ты... и ты... и вы двое. Он же, десятник, и посоветовал выбраться из крепости через вход для слуг. Так и сделали. Вышли — неприметные, незнаемые — растворились в городских улицах. Ицзин-Ай, как и положено всем городам, выстроенным в русле китайской традиции, вытянулся километра на три-четыре с запада на восток, ощетинился высокими стенами, развесил на башнях флаги. Глинобитные дома, заборы, а — ближе к рынку — и лавки, и какие-то харчевни, и публичные дома — всё весёлое, праздничное, украшенное разноцветными ленточками и фонарями. Красиво! И над всем этим высились высокие пагоды монастырей. В уличной толпе сновали бритоголовые монахи, спорили, ругались — вот одного один из лавочников чуть было не огрел палкой, наверное, за дело. Вообще, Баурджин приметил, что к буддийским и даосским монахам (а в городе были и те, и другие) народ относился без особого почтения, обзывая бездельниками и разными другими нехорошими словами. Баурджин это вполне одобрял — и правильно! Ведь что такое религия? Опиум для народа, вот что! Правда, сам-то он в Иисуса Христа и Христородицу верил, но вот безбожное двадцатых-тридцатых годов детство слишком уж глубоко въелось. Да и с другой стороны, кто такой Христос и кто — Будда, не говоря уже о всяких прочих божках-демонах? Впереди, перед князем, умело оттесняя могучими плечами народ, шагали двое здоровяков, позади — ещё трое. Ускорив шаг, Баурджин, как вышли на шумную рыночную площадь, хлопнул десятника по плечу: — Пойдёшь со мной, рядом. Будешь объяснять — что к чему. — Слушаюсь, го... — Тсс! Не ори ты так. Звать как? — Кого звать? — Тебя, прости, Господи! — Ху Мэньцзань, государь! — Опять государь! Ладно, шагай вот тут, по левую руку. Городской рынок располагался на большой площади, образованной слиянием двух главных улиц, одна из которых шла с севера на юг, другая — более широкая — с востока на запад. За углом, под навесами, кричали ишаки и верблюды, ржали лошади, на самой же площади располагались торговые ряды и превращённые в прилавки повозки. Кроме того, на прилегающих улицах гостеприимно распахнули двери лавки, закусочные, постоялые дворы. В толпе продавцов и покупателей шныряли юркие мальчишки — водоносы, продавцы пирогов и прочей мелкой снеди. Орали, нахваливая свой товар, переругивались, дрались. |