Книга Воевода заморских земель, страница 97 – Андрей Посняков

— Вот послал черт работенку! — отплевываясь, выругался Олелька Гнус. — Спасибо, Кривдяюшко, присоветовал.

— Не ворчи, — усмехнулся Матоня, стоявший рядом с Олелькой на крайней, ближней к горам, башне. — Уж лучше пыль, чем кровососы. Хоть чесаться не надо.

— Да уж, — поправив висевший на поясе меч, махнул рукой Олелька. — Все одно, не от этих зараз, так от пылищи чешешься. В баньку бы…

Матоня вытер со лба пот:

— В баньку не в баньку, а к ручью сегодня сходим, как сменимся.

— Угу. Ужо в грязи пополощемся. — Олелька скептически скривился и сплюнул вниз, на дорогу.

— Ну, уж коли неохота — черт с тобой, ходи грязным, — хохотнул Матоня. — Нам тут еще сколько гнить? Три недели. Зато, коли Кривдяй не обманул, заработаем. Не должон обмануть, какой ему интерес нас обманывать?

— Так ведь не приходил к нам никто со знаком тайным, — резонно возразил Олелька. — За что ж Кривдяй платить будет?

— А то уж не нашенское дело, что не приходил. — Матоня осклабился. — Не приходил — и слава богу — неча нам подставляться. А что касаемо Кривдяя — так ведь не он платит.

Олелька Гнус согласно кивнул.

Они пошли на ручей вечером, но не поздно, сразу, как только сменились. Отпросились у коменданта — добродушного Текультина (в крещении — Федора Власьича) — толстого пожилого индейца, уроженца Масатлана, имевшего в Ново-Михайловском посаде дом и выборную должность ополченного сотника. В крепость он напросился сам, прельстившись резким повышением статуса, высоким жалованьем и спокойной службой. Слухи о всяких там теночках Власьич считал явным преувеличением и им не верил. Одно знал — в таких вот дальних крепостицах самая спокойная служба и есть — от начальства далеко, к Богу — ближе. Вместе с Власьичем приехали в крепость его жена — худая, как тень, Таиштль — и две дочки на выданье — Маланья и Вера. Дочки были ничего себе, симпатичные, черноглазенькие. Только уж больно шумные — хохотушки да сильно петь любили, особенно старшая, Маланья. В Ново-Михайловском постоянно на хор бегала, что при церкви Михаила Архангела. Там и глаз положила на одного парня. Красивого, смуглого, молодого. И в должности приличной — не большой, но и не малой — младший дружинник. А как пел! Очень тот парень Маланье понравился, вот бы, думала, посватался! Но ведь скромник — даже не познакомился, стеснялся. Сама-то Маланья, хоть и на язык востра, а тоже, как сядет рядом на лавку — словно язык проглотит. Сидит — ни жива ни мертва, эх, колода. Сиди вот теперь в крепости, слушай маменькины наказы да плети из агавы циновки. Скукотища. Хорошо хоть батюшка, говорил, не надолго это — следующим летом вернутся обратно в посад, к тому времени подкопят на приданое. Вот тогда можно будет и сватов ждать. А пока — цыц — и никаких игрищ! Сидите, циновки плетите. Ну, песни петь можете.

Вот и пели девки. То масатланскую, про кривого койота и хитрого зайца Тоштли, то русскую, про красну девицу-бесприданницу, а то псалом какой-нибудь красивый затянут. Стражники на башнях заслушивались, уши развесив. Власьич дочек за это ругал — те отнекивались, за стражниками своими лучше следи, вон, Мишка Косой третий день пьяный ходит, собака. И где только бражку берет? Хотя понятно где — кузнец все-таки. А хороший кузнец всегда на бражку заработает.