Книга Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца, страница 109 – Андрей Посняков, Тим Волков

Варвара сглотнула, провела рукой по лицу.

— Я его перевязывала. Пыталась. Понимала, что бесполезно — повреждена аорта, внутреннее кровотечение. А он схватил меня за руку. Сил у него было — как у ребёнка. Но он держал. И смотрел. Глаза такие — огромные, синие, детские. И всё ждал, что я его спасу. Верил.

Она посмотрела на свои руки, на тонкие пальцы, сжатые в замок.

— А я не могла. Ничем не могла. Только морфий — и то в конце. Потому что раненых было много, а морфия — мало. Надо было беречь для тех, кто выживет. — Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки. — Он умер к утру. Кричал почти всю ночь. А под конец уже не кричал, только смотрел на меня и шептал: «Сестрица, ну помоги же… сестрица… сделай что-нибудь… дай уйти… устал…».

Она подняла глаза на Ивана Павловича. В них не было страха, не было вызова. Только глубокая, давняя, неутолённая боль.

— Мальчика того я до сих пор помню. Каждую ночь. Его глаза, голос: «Сестрица, ну помоги же…» Я не смогла ему помочь. А должна была. Может, если бы тогда я была смелее… — Она вдруг встрепенулась, обернулась к доктору. — Вот поэтому, наверное, и не захотела больше лечить. Уж лучше с бумажками возиться. Хотите еще чаю?

Иван Павлович поднялся, чувствуя, как тяжело даётся ему это простое движение.

— Нет, хватит. Признаться, пора уже идти. На минутку заглянул, погреться. Спасибо вам, Варвара Тимофеевна. За чай. За пирожки. Очень вкусно. Давно таких не пробовал.

— Ну что вы, Иван Павлович, — Варвара тоже встала, оправила передник. — Это вам спасибо, что зашли. А то я всё одна да одна. Николай на работе, а поболтать с кем-то и хочется. Вы уж не сердитесь, что я вам про войну рассказала. Накипело, видно.

— Что вы, что вы, — Иван Павлович постарался улыбнуться как можно естественнее. — Мне было очень интересно. И важно. Война… она многих меняет. И не всегда эти изменения заметны сразу.

— Истинно так, — кивнула Варвара, поправляя край скатерти. — Я вот себя иногда не узнаю. Кажется, что та, довоенная, — это совсем другой человек. А эта… — она усмехнулась, — эта пироги печёт, цветы поливает, мужа ждёт с работы. И тихо-мирно живёт. Никто и не подумает.

Она говорила это спокойно, будто не было в её словах второго дна. Или будто оно было, но она не хотела его показывать. Иван Павлович не знал. И уже не хотел знать.

— Варвара Тимофеевна, — сказал он, уже взявшись за дверную ручку. — Вы… вы берегите себя. И Николая Ивановича. Хороший он человек.

— Знаю, — просто ответила она. — Я его берегу. Как могу. А вы к нам ещё заходите, Иван Павлович. Я вам других пирожков напеку. С яблоками. Николай говорит, мои яблочные — самые лучшие в городе.

— Обязательно.

Он вышел на крыльцо, и дверь за ним тихо закрылась. За спиной послышалось тихое пение — Варвара, видно, принялась за уборку и напевала что-то старинное, тягучее. Голос у неё был негромкий, но чистый, и мелодия плыла из приоткрытой форточки, смешиваясь с шумом ветра.

У калитки он оглянулся. В окне мелькнула тень — Варвара подошла зачем-то к окну. На секунду ему показалось, что она смотрит на него, но свет падал так, что лица было не разглядеть. Только силуэт — тонкий, прямой, с платком на плечах.

Он вышел на улицу и медленно пошёл в сторону больницы. Ноги не слушались, голова была тяжёлой, словно он не чай пил, а набрался тяжёлого, дурманящего зелья.