Книга Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца, страница 112 – Андрей Посняков, Тим Волков

Он лежал на чём-то твёрдом и холодном. Камень. Пол был каменный, неровный, с выщербленными плитами. Воздух стоял тяжёлый, затхлый, пахло сыростью, плесенью, чем-то кислым и ещё — едва уловимо — керосином. Где-то капала вода, мерно, однообразно, словно маятник отсчитывал такт.

Иван Павлович попробовал пошевелиться и понял, что руки его заведены за спину и стянуты чем-то жёстким. Не верёвка — что-то металлическое, холодное, впивающееся в запястья. Проволока. Доктор дёрнулся — боль вспыхнула острая, режущая. Кровь потекла по пальцам.

Он замер, переводя дыхание. Глаза постепенно привыкали к темноте. Слабый свет просачивался откуда-то сверху — узкая щель под потолком, может быть, приоткрытая дверь или заколоченное окно. Света было ровно столько, чтобы различать очертания. Стены из грубого камня, сводчатый потолок, в углу — ржавая бочка. Подвал. Старый, давно заброшенный. Может быть, в одном из тех складов на набережной, мимо которых он проходил днём. А может, в подвале какой-нибудь разорённой усадьбы. Где — не понять.

Как он здесь оказался?

Он попытался вспомнить. Набережная, потом Кривой переулок. Он шёл в кассу за билетом. Шаги сзади. Он обернулся… и всё. Вспышка, темнота. Удар. А потом — ничего.

Кто ударил? Он не видел лица. Не успел. Только тень, мелькнувшая за спиной, и боль, и провал.

Иван Павлович попытался сесть. Тело слушалось плохо — затекли руки, ноги были свободны, но от долгого лежания на холодном камне онемели. Он перекатился на бок, с трудом подтянул колени, упёрся плечами в стену и, превозмогая боль в запястьях, приподнялся. Спина коснулась холодного камня, голова закружилась, пришлось закрыть глаза и посидеть неподвижно, восстанавливая дыхание.

Проволока впивалась в запястья всё сильнее. Кровь сочилась по пальцам, капала на каменный пол. Он чувствовал это — тёплое, липкое.

Кто? Бандиты, что грабят прохожих? Но они забрали документы, деньги, часы — и бросили бы в переулке, как и собирались. Не стали бы тащить в подвал, связывать. Не их методы.

Значит, кто-то другой. Кто-то, кто хочет, чтобы он молчал, но не хочет его смерти. Или хочет, но боится. Или… или ждёт чего-то.

Свет пробивался сквозь щель под потолком, и глаза Петрова постепенно привыкали к полумраку. Он сидел, прижавшись спиной к холодной стене, и медленно, сантиметр за сантиметром, вращал кистями, пытаясь ослабить петлю проволоки. Кровь сочилась по пальцам, капала на каменный пол, но он почти не чувствовал боли — только глухое, ноющее напряжение в запястьях.

И вдруг увидел.

В дальнем углу подвала, куда почти не доставал свет, лежало тело. Мужчина. Лежал на боку, поджав колени, лицом к стене. Обычная одежда — пиджак, брюки, кепка, валявшаяся рядом. И неестественная, застывшая поза, какая бывает только у мёртвых.

Петров замер, забыв про проволоку. Сердце забилось чаще. Он принялся всматриваться в темноту, пытаясь разглядеть лицо. Незнакомец. Не Березин, не Громов, не Копылов. Простой человек. Может быть, случайный свидетель. Может быть, тот, кто был здесь до него. Может быть…

Убит. Причем жестоко — ножом точно в сердце. А нож то какой… не бандитский. Простой, кухонный, каким картошку чистят.

Холодок пробежал по спине. Если его, Ивана Павловича, хотят убить, почему не убили сразу? Почему оставили здесь, живого, рядом с трупом? Чтобы запугать? Чтобы он понял, что его ждёт? Или… или зачем?