Книга Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца, страница 108 – Андрей Посняков, Тим Волков

— Как вы, Варвара Тимофеевна? — спросил он, принимая чашку. — Непростое время в городе. Николай весь в делах с этими убийствами…

Варвара вздохнула, села напротив.

— Непростое. Особенно после того, как Родиона Алексеевича нашли. Горе-то какое. Я его знала… хороший был человек. Добрый.

— Грешно, конечно, так говорить, но ведь… — Петров взял пирожок, надкусил — вкусный, с капустой.

Варвара вся аж подалась вперед.

— Что такое?

— Я ведь на него думал. Что это он людей убивал. Стыдно вспомнить. А не он. У него ведь пальцы больные были. Артрит.

— Это да, руки у него болели, страшно. — Варвара отвела взгляд. — Иногда заходил к нам, брал у Николая мазь.

Она замолчала, глядя в окно. Иван Павлович следил за ней. Ни одного лишнего жеста, ни одной фальшивой ноты. Она искренне печалилась о Замятине. Или играла так, что поверил бы кто угодно.

— Странная смерть, — осторожно сказал он. — Такая же, как у других. Как думаете, кто мог это сделать?

Варвара покачала головой.

— Не знаю, Иван Павлович. И страшно подумать. Ведь кто-то ходит по городу и… — Она запнулась. — Николай говорит, что это кто-то из медицинских. Знает, куда колоть. Мне даже думать об этом тяжело.

— Видимо так. Укол и в самом деле профессиональный, — он отпил чаю. — А вы, говорят, сами на фронте работали? В хирургии?

Иван Павлович спросил это как бы невзначай. Варвара чуть заметно напряглась — только уголки губ дрогнули, и всё. Но он заметил.

— Было дело, — сказала она ровно. — Давно. Всё это прошлое.

— Тяжело было, как понимаю?

— Кому ж легко? — Варвара подняла на него глаза — спокойные, ясные, без тени тревоги. — Смерть каждый день. Молодые мальчишки, крик, кровь… Потом я вернулась и поняла: не могу больше. В больнице не могу. Не потому, что боюсь, а потому… — она вздохнула, — потому что перегорела, наверное. Душа не принимает больше эту боль. Вот и работаю теперь в конторе, бумажки перебираю. Тихо, спокойно. А мне нравится.

Она снова взялась за чайник, подливая кипятку.

— А вы, Иван Павлович, много таких случаев видели? Ну, смертей этих?

— К сожалению, много. В больнице всегда так — кого-то излечиваешь, а кого-то… не успеваешь, не можешь. Случаи разные бывают, порой совсем безнадежные.

— Понимаю вас. Я много видела на фронте, — сказала вдруг Варвара. — Раненые просили: «Доктор, сделайте что-нибудь. Не могу больше». А что мы могли? Морфий, перевязки. Иногда просто сидели рядом, держали за руку. А они всё равно умирали. В муках. Кричали, проклинали. А потом, когда боль становилась невыносимой, молили о смерти как о спасении. И мы не могли им помочь. Не могли.

Варвара вдруг замолчала, словно задумалась о чем-то. На секунду её лицо стало чужим, далёким, будто она смотрела сквозь стены, сквозь годы, сквозь всё, что было потом. Когда она заговорила, голос её был тихим, ровным, почти безжизненным.

— В шестнадцатом, под Брусиловским прорывом был случай. Мы тогда принимали раненых сутками, без сна, без отдыха. Они шли потоком — кто на носилках, кто сам полз. А крови было столько… Я до сих пор её чувствую. Запах.

Она замолчала, глядя в пустоту. Пальцы её, спокойные до этого, вдруг сжались в кулаки.

— Принесли одного. Мальчишка совсем, лет семнадцати, наверное. Солдатик, из новобранцев. Живот ему разворотило осколком, кишки наружу. Он кричал, Иван Павлович. Кричал так, что у меня до сих пор этот крик в ушах стоит.