Книга Пират: Красный барон. Капитан-командор. Господин полковник, страница 409 – Андрей Посняков

— Вовсе и не позабыла, – Онфиса обиженно поджала губы. – Будто, господине полковник, сами не знаете – в рублях-то считают только.

— Ай, молодец, девочка! – не выдержав, похвалил Громов. – Ай, молодец… А вот… дукат! Это что такое?

— Монета такая, золотая, фрязинская… но ее и во многих других землях чеканят. У нас червонцем прозывается.

— Молод-е-ец! – Андрей посмеялся, а затем спросил:

— И кто же тебя всему этому учил?

Онфиса отозвалась уклончиво:

— К нам на погост разные люди захаживали. Рассказывали много чего – а я слушала, запоминала.

— И по-русски ты, я смотрю – шпаришь получше своего жениха! Ладно… Давайте-ка кваску!

Для Громова уже не составляло никакого секрета, кто в новой семье – Вейно или Онфиска – будет за главного, это уже сейчас было хорошо видно. Вейно – молчун, хоть и себе на уме, а вот Онфиска – прирожденный лидер, умная, такую бы к хорошему делу приспособить, к нужному…

Слова за слово, полковник снова вызвал девчонку на разговор, вытащил, словно бы между прочим, из общей беседы, расспросами – что, мол, на погосте делается, да кто как себя ведет, нет ли каких людей новых… Да и хорошо бы ему, бывшему капитан-командору, а ныне полковнику Громову накрепко и достоверно знать, что в Озереве и округе делается? Даже самая мелочь важна – та, что из общей канвы выбивается.

— Понимаешь, Онфиса, в местах ваших лазутчики свейские запросто объявиться могут.

— Хо! Лазутчики! – неожиданно засмеялся Апракса. – Что им там делать-то?

— Да-да, – Онфиса тоже улыбнулась. – Места у нас глухие. Скорей, не свей – разбойники, тати.

— Ну, разбойники – это к воеводе, – Громов почесал подбородок. – Хотя… и про них мне нехудо бы знать. Ты, Онфиса, часто ли на посаде бываешь?

— Да бываю, – девчонка понятливо покивала. – Но, ежели важное что, так и Вейно на лыжах придет.

Зайдя в кружало – кабак, – озеревский артельный староста Федор поправил едва не упавшую на голову еловую ветку, прибитую в качестве вывески прямо над входом, и, мысленно прочитав молитву, уселся за крайний столик, заказав подбежавшему служке сбитень и полуштоф водки. Закуска – квашеная капуста – прилагалась к выпивке даром, горкой наложенная на каждом столе в глиняной миске – черная, кислая, подмороженная.

Грешил, ой грешил Федор, да что поделать – здесь, в Олонце, иначе было нельзя. Как дела-то сладить, где сидеть, расспрашивать нужных людей – приказчиков, мастеров с верфей? Все здесь – в кружалах, в царевых кабаках, где – чуть за собою не доглядел – живо разденут, потом выбросят на улицу голого – иди, куда хошь, ежели не замерзнешь! Ах, кружал, кружал, ах, «питухи-пианицы», грешники вы… ох какие грешники-то… Истинного Господа не знающие бедолаги!

Вон, сидят за соседними столами, орут песни, кто-то спит, подложив под упавшую буйную голову руки, а кто-то уже упал и под лавку – храпит, ворочается… А разбитные девицы – диавола хотеньем! – так и шныряют: туда-сюда, туда-сюда, стреляют глазищами, одна другой омерзительнее. Страшный городок Олонец, греховный, пришлого, чужого народа много, одно слово – верфи. Днем работают, вечером водку пьянствуют, по ночам шалят с ножичками. Поговаривали, будто третьего дня еще какие-то лиходеи-злыдни отрезали припозднившемуся прохожему голову, да ей, головой этой, бросались – играли. Вот нехристи-то, свят, свят, свят!