Книга Под драконьей луной, страница 38 – Робин Слоун

Искусства много не потребовалось. Мальчик сжал меч двумя руками, отбил Экскалибур в сторону и пырнул Владычицу в живот. Клинок вошел в нее, как в картофелину: бескровно. Альтисса не замешкалась бы взглянуть на рану, поэтому не замешкался и он. Минимизатор Сожалений с криком: «АЛЬТИССА! АЛЬТИССА!» взмыл снова и отсек Владычице правую руку выше браслета, так что тот серебряной форелью упал в болото вслед за рукой с Экскалибуром.

Владычица Озера зашаталась, и я, фигурально выражаясь, тоже. Фундамент ушел из-под меня; прочное основание, на которое я всегда уверенно опирался, ухнуло вниз. Люк в никуда. Я совершил чудовищную ошибку. Лучше было бы смириться с участью мальчика. Подождать. Возможно, со временем мне подвернулся бы новый объект.

Однако он не был бы таким любознательным, и неуемным, и романтическим, и да, храбрым.

Ариэль вновь занес меч. У него были навыки Альтиссы, но не было ее силы; его мускулатура не стоила доброго слова. Владычица уцелевшей рукой закрылась от удара; меч вошел в нее, как в трухлявую деревяшку, и застрял намертво. Владычица рухнула в болото, увлекая за собой Минимизатор Сожалений.

АЛЬТИССА ЖИВА! – был последний возглас глупого меча, спасшего нас обоих.

Чуть впереди Гумбольдт уже стоял на стене, повизгивая и вереща. Мальчик ухватился за изъеденный металл и подтянулся. Он что-то говорил, но я уже не слышал. Его слова слились в приглушенный гул.

Ариэль стоял, мокрый насквозь, и смотрел вдоль стены. Я уже не видел отчетливо его глазами. Небо расцветало розовым, все обретало краски. Стена прямым трактом тянулась через болото. Куда она приведет мальчика? Что он встретит на дороге? Я гордился мальчиком, но еще сильнее ему завидовал: у меня были свежие вопросы, а он узнает ответы без меня.

Я знал смерть; испытывал ее много раз вместе с моими объектами. Альтисса своей собранностью разительно отличалась от прошлых. По большей части мои объекты чувствовали только изумление. Эти мудрые, влиятельные люди проводили последние мгновения не в просветленном раздумье, не в принятии трагической неизбежности, а скорее в растерянном огорчении.

Так было и со мной: изумление, затем сразу – тьма и бесчувствие.

Чудесное утро в Айгенграу. Дымка над каналом.

В кафе было тихо. Питер Лиденхолл работал за всегдашним своим столиком; вокруг его блокнота толпились пустые кофейные чашки. Питер глянул в мою сторону – мне большего и не требовалось. Еще эспрессо для великого математика! Щелкнул, вставая на место, рожок, зашипел пар. Создали ли анты, при всем их таланте и мастерстве, что-нибудь лучше эспрессо-машины? Вряд ли.

Сколько я существую, я ездил попутчиком в сознании моих объектов, и когда они блаженствовали в своей постели, я фиксировал это, но не ощущал. Сам я по-прежнему трудился.

Поэтому у меня есть Айгенграу. Внутри меня и только меня. Воображаемый город, мой дом, хранилище всех моих воспоминаний.

Звякнул дверной колокольчик, и с тихим приветствием вошла Кейт Белкалис. Когда-то она руководила великой кооперацией под названием «Пятьдесят вторая улица» и была, по моим оценкам, одной из трех или четырех самых толковых людей в истории человечества.

Ходячие воспоминания были детализованы, как персонажи в книгах, не больше и не меньше. Питер мог сидеть в свободной рубашке, листать блокнот, пытаясь удержать задачу в голове, совсем как в жизни, однако у того же Питера могло отсутствовать лицо. Какого цвета у него глаза? Карие, если уж непременно нужен ответ. Питера определяли не глаза, а паттерны поведения, действий, откликов. Его определяли рубашка и блокнот.