Книга Их беда. Друзья моего отца, страница 60 – Элис Екс

Вся эта ситуация — с их руками, взглядами, близостью — переставала волновать меня с каждым новым днём. Не потому, что я к ней привыкла, а потому, что внутри что-то незаметно сдвинулось. Раньше я ловила каждое прикосновение, анализировала каждый взгляд: опасно, неправильно, слишком. А теперь ловила себя на другом — на том, что мне важно, как они смотрят. Спят ли спокойно. Хмурятся ли. Молчат ли дольше обычного.

Мне было не всё равно.

Не по принципу «они спасли меня — я обязана». Не из страха. И даже не из желания. Просто… когда Лев молчал, я чувствовала это кожей. Когда Гордый хмурился — внутри что-то сжималось. Я думала о них, когда их не было рядом, и ловила себя на глупом желании, чтобы утро начиналось именно так — с их дыхания, с этого странного, неправильного, но такого живого тепла.

И от этого было страшнее, чем от любых угроз.

Потому что если раньше я боялась, что они могут сделать, то теперь — что с ними может случиться.

Следующие пару дней слились для меня в одно длинное, сплошное сексуальное путешествие.

Мы почти никуда не выходили. Дом жил своей медленной жизнью: кофе по утрам, еда на коленке, сериалы, которые никто толком не выбирал, но все смотрели. Я засыпала и просыпалась не одна — и это перестало удивлять. Тела Льва и Гордого рядом стали привычными, как подушки или одеяло.

Мы трахались постоянно. Как гребаные кролики.

Иногда всё происходило резко, жадно — без слов, без планов. Иногда лениво, между сериями, когда пульт падал на пол, а время теряло смысл. Это было не про страсть ради страсти. Скорее про то, чтобы чувствовать — я здесь, меня хотят, меня принимают. И я сама этого хотела. Без сомнений. Без угрызений. Жадно принимала все что они давали. Отдавала все, что они брали.

Мы ели вместе — я ругалась, что Гордый опять всё солит, Лев молча отбирал у меня последний кусок, а потом делал вид, что это случайно. Я ловила себя на том, что смеюсь чаще, чем за последние месяцы. Настояще, не из вежливости.

Сериалы шли фоном. Иногда я вообще не понимала, что происходит на экране — потому что важнее было то, что происходило между нами. Как Лев невзначай касался моей руки. Как Гордый притягивал к себе, и начинал целовать. Хотя, нет, не целовать. Просто насиловал мой рот.

И где-то между очередным эпизодом и поздним ужином до меня дошло простое, пугающе честное понимание: мне с ними хорошо.

Не безопасно. Не правильно. А именно — хорошо. Так, как давно не было.

Отец больше не звонил.

Сначала я старалась не придавать этому значения. День. Потом второй. Телефон молчал — ни сообщений, ни пропущенных. И чем дольше тянулась эта тишина, тем сильнее она начинала зудеть под кожей. Я надеялась, что он работает над решением того пиздеца в который втянул нас.

Я переживала. Старалась не показывать, но мысли всё равно возвращались к нему — где он, что делает, жив ли вообще. Иногда ловила себя на том, что проверяю телефон Гордого чаще, чем нужно, будто экран вот-вот оживёт сам.

И на этом фоне меня начало бесить другое.

Лев.

Он всё чаще говорил по телефону. Коротко. Сдержанно. Всегда уходил в другую комнату, закрывал дверь или выходил на балкон. Возвращался собранным, будто только что надел броню. И каждый раз, когда я спрашивала взглядом — он отвечал тем самым спокойствием, от которого внутри поднималась злость.