Книга Их беда. Друзья моего отца, страница 106 – Элис Екс

Это все что я хотела слышать. И услышала.

Месяц спустя

Я стояла у плиты в нашей квартире — теперь уже по-настоящему нашей — и жарила яичницу. Руки слегка дрожали от переполнявшего меня счастья, которое я до сих пор не могла до конца осознать. Только большая чёрная футболка Горького на мне, едва прикрывающая бёдра, и тёплый солнечный свет, лившийся в окно. Сердце стучало тихо, но так полно, так глубоко, что каждый вдох казался подарком.

Я до сих пор иногда просыпалась с колотящимся сердцем — вдруг всё это сон? Вдруг я снова в той подсобке, или в больничной палате, или в своей старой комнате, где плакала в подушку каждую ночь? Но нет. Я здесь. С ними.

Особенно тяжело было думать о Диком. Я до сих пор в шоке. Он сел. Вместо Горького. Взял на себя всё — старое и новое, — просто чтобы мы могли быть вместе. Каждый раз, когда я вспоминала об этом, в груди вставал горячий комок благодарности и вины одновременно. Он пожертвовал своей свободой ради нас. Я до сих пор не могла это принять.

Хотя Лев сказал, что это не только ради меня. У Дикого были свои мотивы. Та девушка. Неизвесная переписка.

Лев уже пару раз что-то делал для Дикого. То ездил куда-то, то заказывал каки-это посылки. Кажется, даже камеры и микрофоны для слежки. Когда я спрашивала, зачем, Лев молча отводил взгляд. Видимо, Дикий следил за кем-то. Скорее всего за той самой девушкой. А я жаловалась, что мио парни странные…

Отец… с ним всё было по-другому. Отношения стали тёплыми, почти нежными. Он звонил каждый день. Спрашивал про учёбу, про то, как я сплю, про то, что я ела. А потом обязательно, будто между делом, с едва заметной тревогой в голосе:

— Они тебя не обижают?

Каждый раз. Я отвечала «нет, пап, всё хорошо», и слышала, как он тихо выдыхает. Он всё ещё боялся. Но уже не запрещал. И это было самым большим доказательством его любви.

Я улыбнулась, переворачивая бекон, когда сзади подошёл Лев.

Его присутствие я почувствовала раньше, чем он коснулся меня — это тяжёлое, родное тепло, этот запах, от которого у меня всегда слабели колени. Он обнял меня сзади крепко-крепко, прижался грудью к моей спине и уткнулся лицом в шею. Горячие губы коснулись кожи — медленно, жадно, с лёгким прикусом.

— Доброе утро, принцесса… — прошептал он низко, и от его голоса по всему телу прошла сладкая дрожь.

Я тихо засмеялась, откидывая голову ему на плечо, чувствуя, как слёзы счастья уже подступают к глазам.

— Лев… яичница сгорит…

— Пусть горит к чёрту, — выдохнул он и развернул меня к себе. Поцеловал так, будто весь месяц ждал именно этого момента. Глубоко. Жадно. С такой нежностью, что у меня внутри всё расплавилось.

В этот момент на кухню вошёл Гордый — босиком, в одних только штанах, с мокрыми после душа волосами. Увидел нас и улыбнулся той самой своей хищной, тёплой улыбкой, от которой у меня всегда замирало сердце.

— Ого… уже начали без меня? — промурлыкал он, подходя ближе.

Он обнял меня с другой стороны, прижался к спине и начал медленно стягивать с меня футболку вверх. Его губы тут же нашли мою ключицу, потом шею, плечо — горячие, требовательные, но такие любимые.

— Гордый! — я засмеялась уже в голос, звонко, свободно, от всего сердца. Счастье переполняло меня так сильно, что хотелось кричать. — Завтрак же!

— Завтрак подождёт, — прошептал он мне в ухо, стягивая ткань через голову. Футболка упала на пол.

Теперь я стояла между ними почти голая, а они целовали меня одновременно — Лев в губы, глубоко и страстно, Гордый в шею и плечо, спускаясь всё ниже. Их руки были везде: на талии, на груди, на бёдрах. Тёплые, сильные, родные. Я смеялась сквозь поцелуи — счастливо, безудержно, как никогда раньше в жизни.

— Вы невозможные… — выдохнула я, но сама уже тянулась к ним, запуская пальцы в волосы Льва и прижимаясь спиной к Горькому.

— Ты наша, — тихо, но с такой глубокой нежностью сказал Лев, целуя меня в уголок губ. — И мы теперь каждый день будем тебе это доказывать. До конца жизни.

Гордый прикусил меня за плечо и прошептал прямо в ухо, обжигая дыханием:

— И не только по утрам, принцесса. Каждый день. Каждую минуту. Пока ты не поймёшь, что ты наконец-то дома.

Я закрыла глаза и просто позволила себе раствориться в них. В их руках. В их любви. В этом тёплом, светлом счастье, которое пришло после всех слёз, боли и отчаяния.

Завтрак, конечно, сгорел.

Но мне было абсолютно плевать.

Я была дома. Я была любима. Я была счастлива.

Их беда. Навсегда.