Книга Их беда. Друзья моего отца, страница 18 – Элис Екс

На том конце провода повисла тишина. Потом отец заговорил тихо, сдавленно:

— Послушай, Лола…

Эти два слова уже были знакомым приговором. Я почувствовала, как сердце проваливается, как холодный страх поднимается до горла.

— Ты не заберешь меня, да? — прошептала я. Голос дрогнул, и слезы скатились по щекам, падая на грудь.

— Все очень сложно… — начал он.

— Да пошел ты! — выкрикнула я, сорвавшись.

Телефон полетел на пол, ударился о кроссовок Гордого и со звоном отлетел в сторону. Я отвернулась — резко, зло, не думая. Даже не сразу поняла что свечу задницей перед двумя мужчинами, которые и без того смотрят на меня, как на проблему, а не человека.

Гордый спокойно наклонился, поднял телефон с пола. Из динамика доносился голос отца — громкий, срывающийся на крик, но слова тонули в хрипе и помехах.

— Слышь, она обиделась, — лениво сказал Гордый, поднеся трубку к уху. — Ну так не надо было...

Он усмехнулся коротко, почти беззвучно, потом снова выслушал что-то и отодвинул телефон, будто устал.

Я не слышала, что говорил отец. Не хотела. Только тихо плакала, стараясь не издавать звуков, но все равно слышала, как дыхание выходит рывками. Тело снова начало дрожать — от холода, унижения, злости.

Да, мы с ним никогда не были близки. Он всегда говорил коротко, по делу, как с подчиненной, а не дочерью. Но сейчас… сейчас я была голая, связанная, посреди чертовой глуши, рядом с двумя мужчинами, от которых пахло смертью.

И если кто-то должен был меня защищать, то точно не эти двое.

— Понял. Понял, — коротко бросил Гордый в трубку и завершил звонок. Телефон исчез в его кармане, а он медленно подошел ко мне.

— Не реви, — сказал он глухо, без грубости, но и без сочувствия. — Батя переживает.

Меня будто током ударило. Переживает? Папа? За меня? Смех застрял в горле, а вместо него вырвался хриплый стон — жалкий, злой.

— Поэтому я тут с вами? — прорыдала я, с трудом выговаривая слова. — Привязанная, голая, как животное?

Он опустился на корточки, совсем рядом. Так близко, что я чувствовала его дыхание на коже. От этого стало еще холоднее. Не потому что в комнате сквозняк — потому что страх пробрал до костей.

— Детка, — произнес он тихо, почти ласково, и именно от этого стало по-настоящему страшно, — если бы не мы, ты бы уже была такой же. — Он протянул руку, кончиком большого пальца коснулся моего плеча. — Голенькой, но мертвой. Где-то в канаве.

Я дернулась от его прикосновения, будто от ожога, но он не отстранился. Глаза его оставались спокойными, слишком спокойными для человека, который только что сказал такие слова.

Нужно было попросить одежду. Хоть старую рубашку, хоть тряпку, хоть одеяло. Но нет — во мне снова проснулась эта чертова гордость. Я отвернулась к облущенной батарее, уткнулась лбом в холодное железо и тихо всхлипнула. Как ребенок, у которого забрали все — даже возможность плакать громко.

Мне уже было все равно. Что я голая. Что они где-то рядом и, может, смотрят. Пусть. Хотелось просто закрыть глаза — и исчезнуть. Уснуть. Провалиться в тишину, где ничего не болит и никто не говорит «терпи».

Так и вышло. В какой-то момент все вокруг стихло. Шаги смолкли. Дверь тихо закрылась. Они ушли.

А мой организм, измученный страхом, холодом и унижением, просто сдался. Мир потемнел. И, странное дело — во сне вдруг стало тепло. Настояще, по-домашнему. Больше не звенел холод, не тянуло железо батареи, не давила веревка на запястьях. Стало мягко. Даже… удобно. Словно я лежала не на голом полу, а в постели.