Книга Подонки «Плени и Сломай», страница 46 – Кейт Блейз

Служба тянулась медленно. Кэтрин чувствовала чужое присутствие кожей — как тогда, когда он садился рядом, но здесь было иначе: здесь присутствовало любопытство, а не тот жар.

Женщина слегка повернула голову в её сторону, губы чуть дрогнули в улыбке.

— Скажите, — голос её звучал тихо, чтобы не мешать службе, но в нём слышалась бархатная хрипотца, — я смогу отпустить грех? После служения можно пройти к пастору в кабинку на исповедь?

Кэтрин моргнула, возвращаясь в реальность. Голос женщины прозвучал слишком громко для этого пространства — она оглянулась, но никто, кажется, не обратил внимания.

— Конечно, — ответила она шёпотом. — Многие как раз после службы и идут. Поговорить с пастором, отпустить грехи.

Женщина кивнула, и в её глазах мелькнула благодарность. Они просидели рядом до конца службы — молча, но в этом молчании чувствовалось что-то странное, почти интимное.

Когда отец закончил, прихожане зашевелились, зашуршали одеждами. Кэтрин поднялась, указала на боковой проход.

— Кабинка там. Пастор скоро подойдёт, вы можете подождать внутри.

Женщина улыбнулась — открыто, легко — и протянула руку. Кэтрин заметила, какая она ухоженная: пальцы длинные, кожа гладкая, на запястье — тонкий золотой браслет. Маникюр безупречный и короткий, без лишних украшений. Всё в её облике говорило о мире, где время течёт иначе, где женщина может позволить себе быть прекрасной, не чувствуя за это вины.

— Меня зовут Сирена, — сказала она.

Кэтрин вложила свою ладонь в её, чувствуя прохладу.

— Кэтрин.

Сирена задержала её руку на секунду дольше, чем требовали приличия, опустила взгляд на пальцы Кэтрин — туда, где въелась краска под ногти, где мозоли от карандаша и кистей оставили свой след.

— Вы рисуете, — сказала она утвердительно.

— Да, — растерянно ответила Кэтрин. — Учусь в академии.

Сирена отпустила её руку, улыбнулась краешком губ.

— Это видно. — Она кивнула на пальцы Кэтрин. — Такие руки бывают только у тех, кто много работает с кистью. Или с резцом. Искусство не скрыть.

Она развернулась и направилась к кабинке, ступая так же грациозно, как вошла. Каблуки отбивали дробь, и прихожане расступались перед ней, провожая взглядами. Кэтрин осталась стоять у скамьи, глядя ей вслед. В голове крутилось: «Сирена. Красивое имя. Необычное». И ещё — она угадала про руки. Сразу, с одного взгляда. В её голосе, в манере держаться чувствовалось что-то от людей искусства — та уверенность, которая бывает у тех, кто знает цену красоте. Кэтрин вдруг поймала себя на мысли, что восхищается этой женщиной: её спокойствием, её ухоженностью, тем, как легко она вписалась в пространство, где всё для неё оставалось чужим.

Она медленно двинулась к выходу, но перед дверью задержалась, обернулась на кабинку. Та была закрыта. За тонкой перегородкой угадывался силуэт женщины — прямая спина, руки, сложенные на коленях. Рядом, в своей половине, уже стоял отец. Сирена не крестилась, не склоняла голову — просто сидела и смотрела. Или ждала.

Кэтрин вышла на улицу. Вечерний воздух пах сыростью и опавшими листьями. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять странное беспокойство. «Искусство не скрыть» — эти слова застряли где-то под рёбрами.

Она пошла домой, и всю дорогу в голове крутились детали: ухоженные руки, золотой браслет, идеальная укладка. Всё это было из другого мира — мира, где женщины умеют быть красивыми, не оглядываясь на чьё-то неодобрение. Мира, куда ей вход был заказан с детства.