Книга Наши лучшие дни, страница 88 – Клэр Ломбардо

Но Лиза тут при чем? Ни скудный бюджет, ни тесноту, ни припадки Венди, ни родительские ссоры, ни вообще что-либо нельзя было вменить в вину их третьей дочке, обожаемой, хотя и незапланированной («Это несправедливо!» – с душераздирающей тоской воскликнула Мэрилин, когда подтвердилась ее третья беременность). Дэвид читал о способности ребенка подстраиваться под обстоятельства. Лиза, трех месяцев от роду, определенно чувствовала, что ее семье не вынести дополнительных забот, и прямо-таки лучилась покоем. И Дэвид завел новый обычай, сформировал особые отношения с Лизой. Девочка получала отцовское внимание, а Дэвид напитывался от нее безмятежностью. Может, эгоистично с его стороны, но без этой «дозы» он бы, пожалуй, не сдюжил.

Вернувшись домой, Дэвид, вместо того чтобы проверить почту, вынести мусор и съесть ужин (за игнорирование ужина Мэрилин осыпала его упреками – Дэвид, мол, тает на глазах, в то время как ее саму разносит вширь), сразу шел в спальню. Мэрилин, как правило, лежала под одеялом, и Дэвид на цыпочках прокрадывался к Лизиной колыбели, осторожно брал девочку на руки. Она, бывало, и не шелохнется во сне. Вообще Лиза засыпала и просыпалась строго по часам, без дополнительных убаюкиваний. «Соня наша педантичная» – так ее Мэрилин называла. С дочерью Дэвид шел в гостиную или, если было тепло, на крыльцо. Садился, устраивал младенческую головку у себя под подбородком – и пел.

Так он сидел: губы почти прижаты к Лизиному темечку, гортань сообщает вибрации мягким пластинкам младенческого черепа и получает их обратно чуть трансформированными. Сама Лиза столбиком прислонена к отцовскому плечу, так что руки у Дэвида свободны. Трава блестит от росы, луна на ущербе. С Дэвидом – третья дочь, существо, которое он покуда еще не прошляпил, как Венди. Ох, Венди! Учительница на нее жалуется, а дома, после школьных вспышек агрессии, она измотана чувством вины и оттого враждебна. Вайолет, наоборот, просто голубь мира. Выходило, что Лиза, на тот момент являясь самой младшей, занимала в семье положение «промежуточного» ребенка. Впоследствии Дэвид очень переживал, простить не мог ни себе, ни Мэрилин, что оба они пустили Лизу на самотек, успокоенные ее беспроблемностью, ее милой обыкновенностью. Лиза принесла радость в дом, но взамен получила слишком мало. Что и оставалось Дэвиду, кроме как петь дочери «Рожденный на болоте»^[54], «Плохой парень Лерой Браун»^[55] и «Снова в СССР»^[56], обходить с нею на руках двор да утешаться мыслью: пусть Лиза не запомнит сам факт пения, но хоть напитается сознанием, что ее любят. Может, отцовская любовь проникнет сквозь младенческие роднички и останется с Лизой, никуда не денется по мере взросления, окажется важнее, чем семейные неурядицы и скверно налаженный быт.

Интересно, думала Лиза, какой процент внешней нормальности взрослой жизни следует списывать на приблизительность расчетов, самообман и умелую актерскую игру? За окном розовел рассвет, птицы захлебывались трелями, а Лиза, лежа на боку, лицом к Райану, ощущала легкие толчки в ребра и вымучивала в себе нежность разом и к ребенку, и к его отцу. Может, дело не столько в приблизительности, сколько в принятии факта? Может, она уже чувствует эту самую нежность, просто умом еще ее не осознала?