Книга Наши лучшие дни, страница 171 – Клэр Ломбардо

Однако Грейс отлично представляла, во что выльется каждое из нехитрых домашних удовольствий. Жареный сыр придется есть тет-а-тет с мамой – лгать ей прямо в глаза. Все, что она расскажет о себе при знакомстве с вновь обретенным племянником, также будет пованивать ложью. Сестры мигом докопаются, каково истинное положение вещей, – это они умеют, все три. Короче, риск чудовищный. Разумеется, Грейс не век будет запираться. Взрыва не миновать, правда выяснится, и, пожалуй, очень скоро. Удивительно другое – почему Грейс до сих пор не раскололась. Почему не разработала план на будущий год – реальный план, подразумевающий реальные действия – вторую попытку сдать вступительный тест для юрфака, например. Или поискать учебное заведение попроще, или вовсе решиться переехать к своей богатенькой подружке Кейтлин в Сан-Франциско, где ей практически гарантирована работа в сфере маркетинга; сначала, конечно, Грейс будет вроде девочки на побегушках. Так нет же – Грейс сидит и не чешется, ибо в ее сознание проник плесневый грибок под названием «ложь», и площадь поражения увеличивается с каждым днем.

— Мама! – вырвалось у Грейс. Вот теперь действительно не голос, а жалкий голосочек.

— Что такое, Гусенок? – Мама встревожилась, но в следующую секунду совсем другим тоном сказала: – Я с Грейси разговариваю, родной. Пойди спроси у Дэвида.

Понятно: это она Джоне. Мальчишке, который заменил родителям Грейс, занял ее место. Который в силу возраста действительно нуждается в опеке.

— Солнышко, у тебя все нормально?

Грейс откашлялась:

— Да, вполне. Только я… Мне очень неловко, но…

— Но ты ведь приедешь на Рождество, – проговорила мама с полуутвердительной-полувопросительной интонацией.

— Дело в том, что я… короче, мне сделали предложение, от которого я не смогла отказаться.

Грейс поднатужилась и вообразила: у нее есть друзья, каждый – отпрыск аристократического семейства, у каждого широкая душа и уютное, обшитое натуральным деревом шале для каникулярного отдыха.

— Девочки пригласили меня в горы кататься на лыжах.

— Это какие девочки?

Сейчас главное – игнорировать тот факт, что мама явно сникла.

— Э… Эмили. – Имя уже упоминалось Грейс в разговорах с мамой. Эмили – родом из Висконсина, полтора фунта краски на лице; по версии Грейс, они с Эмили учатся в одной группе. – Еще Шэрон. – Грейс похолодела. Шэрон-то откуда взялась? После шестидесятого года хоть одну девочку так назвали? Вряд ли. Но раз уж вырвалось – деваться некуда. Потому что с ложью, которая в стиль жизни возведена, всегда так: вертись, гляди на десять шагов вперед. Да что там гляди – БУДЬ на десять шагов впереди от той точки, в которой, по твоему мнению, тебе быть надлежит. – У ее родителей дом в Альпах.

— В Альпах? В смысле, в Швейцарии?

Черт, вот черт!

— Я оговорилась. Не в Альпах, конечно, а в Аспене^[117]. Прости, мам, я ужас как устала.

— Солнышко. – Судя по тону, мама уязвлена, даром что пытается выражать радость за Грейс. – Это же фантастика. Ты отлично проведешь каникулы. Но мы… мы все… Господи, я тебя словно целую вечность не видела. Я очень соскучилась, Гусенок.

Опять это притомившее уже, обманное чувство – что надо сознаться, что сейчас, вот прямо сейчас это получится легко и можно будет первым же ночным рейсом вылететь в Чикаго, и пускай родители над ней всласть поквохочут. Но прожужжал эсэмэской телефон, Грейс отняла его от уха и прочла: «Ты не занята? Как насчет вместе выпить? Бар “Возвращайся”, часиков в 8, идет?» Всякий раз, когда экранчик вспыхивал именем «Бен», в Грейс будто открывалась крошечная дверца. Нервы отпускало, в сером плаще существования обнаруживались кармашки с сюрпризиками, этими составляющими счастья.