Книга Наши лучшие дни, страница 120 – Клэр Ломбардо

— Меня самой будто уже почти не осталось, – продолжала Мэрилин.

— Позвольте, я буду с вами откровенной.

Холодными пальцами Джиллиан коснулась ее плеча. У Дэвида руки тоже вечно холодные. Больничное начальство экономит на отоплении, батареи греют только в смотровых кабинетах.

— Мэрилин, над вашим мужем у нас посмеиваются. Он, конечно, прекрасный специалист, на голову выше остальных. Но, стоит ему упомянуть о вас, он делается как мальчишка лет пятнадцати. У него даже голос меняется, правда-правда! Однажды я слышала его телефонный разговор с вами. Каюсь – не ушла сразу, наоборот, уши навострила. Так вот, в первую минуту я даже не поняла, что это Дэвид говорит. Его любовь к вам неисчерпаема, поверьте.

— Боже! – вырвалось у Мэрилин. Ее неловкость была теперь иного рода. Сексуальную жажду на время вытеснило умиление. – Зачем вы мне это рассказываете?

Внезапно в дверь постучали. Мэрилин промокнула лицо салфеткой. Джиллиан нахмурилась, встала:

— Медсестра, должно быть. Минуточку подождите.

Но, когда она открыла дверь – сначала, из соображений приватности, на один дюйм, затем шире, – на пороге оказался не кто иной, как Дэвид. Джиллиан тепло улыбнулась:

— Смотрите, кто пришел!

Дэвид заметил слезы жены, шагнул к кушетке, опустился на корточки, ладонями накрыл колени Мэрилин:

— Что с тобой, родная? – И тревожно взглянул на Джиллиан. – Какие-то проблемы?

— Со мной ничего. – Мэрилин положила руки на его ладони. – Все хорошо. Гормоны, и только.

Она рассмеялась, пристыженная, и тотчас последовало шевеление во чреве – дитя, их невинное необдуманное решение, оказывается, уже реагирует на отцовский голос, уже выделяет его среди прочих голосов. Дэвид погладил Мэрилин по бедру:

— Малыш в порядке?

— В полнейшем, – заверила Джиллиан, ни голосом, ни мимикой не выдав Мэрилин. – Развивается как нельзя лучше.

В ежевесеннем школьном спектакле Венди участвовала вовсе не из любви к жанру мюзикла (ставили «1776»^[71]), а потому, что ей нравился один парень, рабочий сцены. Венди записали в массовку, определили в первый ряд Континентального конгресса. В день премьеры она благополучно «забыла» бриджи, и смуглявый Эйдан О’Брайен прельстился-таки видом голых ее ляжек, что светили из-под длинного сюртука. Короче, все срослось бы и сложилось, не притащись на представление родители и сестры – все четверо такие разные, но в равной степени несносные. Висляга Лиза. Вайолет в дурацком жилете – вроде тех, что проводники в турпоходах носят, но только с портретом Фрэнка Ллойда Райта (потому что Вайолет у нас теперь гид-волонтер, экскурсии проводит в его усадьбе^[72]). И хуже всех – мать. Уже глубоко беременная, в отцовской рубашке, которая еле сходится (стоит повернуться – между пуговок зияет голое пузо). Венди на сцене только одним была занята – отводила взгляд от пестрой своей семейки. Мать раздулась в кресле. Долговязая Лиза взгромоздилась-таки отцу на колени – а ведь ей скоро десять. Венди думала, вот закончится мюзикл – внимание переключат на нее. Как бы не так. Других родителей интересовали исключительно ее мать и будущий малыш. У матери в руках внезапно возник здоровенный букет лилий, она неуклюже шагнула к Венди, протянула ей цветы и чмокнула в темечко.

— Мы очень гордимся тобой, Венздей, – произнесла она, но реально красивый этот жест был загублен. Во-первых, при наклоне матери опять обнажился ее живот, во-вторых, Эйдан О’Брайен определенно расслышал дурацкое домашнее прозвище Венди.