Книга Наши лучшие дни, страница 106 – Клэр Ломбардо

Дэвид неустанно корил себя за то, что не дал жене лучше узнать себя самое. К двадцати девяти годам Мэрилин настолько вжилась в роль матери троих детей, что ни для какой другой ипостаси просто места не осталось. Но если бы даже и осталось – не было собственно ипостаси. Откуда ей взяться, когда Мэрилин не имела шансов разобраться в своих склонностях, выявить и развить хотя бы одну? Когда она только и знала, что рожать да нянчить? Согласившись выйти за Дэвида, она отказалась от столь многого. И в то же время – от сущих пустяков. У него же была одна идея фикс – удержать Мэрилин. Он почти не задумывался: а каково жене в этом любовном плену? Помнил только, что теперь она никуда не денется, он ее завоевал. Но так ведь нечестно. Мэрилин большего заслуживает.

Он огляделся – на холодильнике дюйма свободного нет: впритык развешаны аляповатые акварельки – принцессы с розовыми волосами и радужно-полосатые динозавры. К обеденному столу приткнулся Лизин высокий стульчик, в раковине громоздятся поильнички-непроливайки и детские тарелочки с принтом – клубника во всех видах. Вот в этой-то кухне, среди хаоса и нежно-голубых стен (выкрашены лично Мэрилин в тот период, когда им обоим только мнилось, будто они имеют представление об усталости), – в этой-то кухне его жена рассудок и теряет.

— Сегодня звонил душеприказчик моего отца, – тихо произнесла Мэрилин, вся подавшись к Дэвиду.

— Вот как? – Дэвид стал массировать ей спину.

— Мы теперь домовладельцы, – неуверенно продолжала она. – В смысле, можем стать таковыми, если захотим.

Дэвиду живо представился дом тестя на Фэйр-Окс; дом, где прошло детство Мэрилин, и двор с кустами сирени и тем самым гинкго, под которым Мэрилин лишила его девственности.

Ок-Парк он ненавидел. Не только потому, что сам вырос в сердце Чикаго и привык презирать пригороды с их непозволительной роскошью (каждый особняк с участком легко вместил бы девять коттеджиков с двориками вроде отцовского, а чего стоит пафос булыжных мостовых!). Это гадко, но дело даже не в излишествах. Дело в том, что Дэвид и Мэрилин в пригородную жизнь не впишутся. Вот в Айова-Сити они к месту, а для Ок-Парка у них слишком мало средств и слишком много детей. Ведь что такое Ок-Парк? Это вам не север Чикаго, где преобладают евреи, и не юг, где обитают упертые католики. Нет, Ок-Парк, западный пригород Чикаго, населен умеренными и ленивыми католиками, а также агностиками – то есть персонажами скептически настроенными, или пресыщенными, или просто любящими воскресным утром понежиться в постели. Это территория широких лужаек и ограниченных предрассудками умов. Место, где родились Эрнест Хемингуэй и Рэй Крок^[66], а позднее расцвел целый букет либеральных противоречий, порожденных явлением, которое мистер Коннолли, личность не менее противоречивая (ибо отец Мэрилин исповедовал одновременно и социал-либерализм, и фискальный консерватизм), называл тяжелым случаем синдрома НИМБИ^[67]. Дэвид так там и не освоился. Странно, думал он, до чего несхожи Ок-Парк и его родной район, а ведь совсем рядом расположены. Над ок-паркскими особняками потрудился сам Фрэнк Ллойд Райт^[68], а в его родном Олбени-Парк облицовку сайдингом каждый домовладелец производит самостоятельно, причем старается не выбиваться из принятой цветовой гаммы. В ходу оттенки серого и бежевого, и весь пейзаж кажется серым, немарким каким-то. Ок-паркские домищи с залами для боулинга в цокольных этажах и с крытыми бассейнами некогда принадлежали мафиози эры Великой депрессии (эти мафиози немало подкорректировали стиль), а ныне ими владеет «белая кость» – инвестиционные банкиры да нейрохирурги. Их отпрыски катаются на БМВ, для них универами вроде Маркетта и Корнелла придерживаются ученые степени по околовсяческим наукам. Дэвиду противна была сама мысль о таком соседстве.