Книга Наши лучшие дни, страница 105 – Клэр Ломбардо

Мэрилин вроде и не скорбела по отцу. Во всяком случае, так думал Дэвид целых несколько недель после смерти мистера Коннолли. С другой стороны, при их домашнем укладе скорбь и траур казались непозволительной роскошью. Когда Дэвид спросил, не взять ли ему несколько дней за свой счет – ну, для поддержки Мэрилин, – она улыбнулась и заверила, что с ней полный порядок.

И вот вернулось прежнее.

— Милый, как же мне опостылел этот дом! – с театральными интонациями объявила однажды Мэрилин.

Этой исполненной драматизма фразой Мэрилин встретила Дэвида с работы. Ждала прямо под дверью; на одной руке резиновая перчатка чуть не до локтя, а другая рука держит бокал с мартини. Будто не к своему поколению принадлежит его жена, а к предыдущему: этакая шаблонная отчаявшаяся домохозяйка. Вон, даже губы накрасила зачем-то.

— И тебе добрый вечер, – сказал Дэвид. Шагнул к стенному шкафу – портфель положить, но споткнулся о детские резиновые сапожки.

Дэвид прошел за ней в кухню, где Мэрилин принялась вытирать стол. В приемнике мурлыкал Брюс Спрингстин^[64] – ни разу не индикатор настроения жены. Под Спрингстина Мэрилин могла быть и выжатой, и взбешенной, и перевозбужденной до ненасытности.

— В цокольном этаже мышь сдохла, – продолжала Мэрилин. – В детской на потолке трещина. С каждым днем расширяется. Наверно, это муравьи. Сегодня библиотекарша меня спросила, цитирую: «Неужто вы снова забрюхатели, лапонька?» Она, понимаешь ли, заметила, что я набрала вес.

— Ничего ты не набрала.

— Еще как набрала. Потому что пойти совершенно некуда. Я веду малоподвижный образ жизни. Мартини будешь?

— Да, спасибо.

— Сядь, отдохни. Я сейчас принесу.

Мэрилин швырнула перчатку в кухонную раковину и прошелестела мимо Дэвида, задержавшись, чтобы его чмокнуть. На губах остался приторный жир. Точно – помада.

— Именно мне нужна физическая активность, – заявила Мэрилин.

— Ради всего святого, солнышко! Ты целыми днями пасешь трех девчонок – и тебе же активности не хватает?

— Кстати, о девчонках. – Мэрилин протянула ему бокал. – И об их комнате.

— Ах да, муравьи на потолке.

— Не только. Ощущение, что в один прекрасный день наши дочери друг дружку поубивают.

Мэрилин уселась рядом, рассмеялась уютно, по-домашнему, как бы говоря: это все напускное, чисто для расцвечивания каждодневного однообразия. Так, хорошо: Дэвидова жена сохраняет способность острить над своим положением. И невозможно, чтобы ей ее жизнь не нравилась. Дэвид сам слышал, и неоднократно, как Мэрилин напевает, складывая выстиранное белье; всякий раз при Лизином младенческом лепете ее лицо буквально озаряется, а недавно она высадила перед домом целую клумбу тюльпанов. Дэвид взял Мэрилин за руку и чокнулся с ней мартини.

— Так-таки и поубивают? – Дэвид пригубил мартини и уточнил: – Ситуация из «Повелителя мух»?^[65]

— Это не повод для иронии.

— Библиотекарша ведь ошиблась? Ты не беременна?

— Боже, нет, конечно. Только я не справляюсь, я на дно иду.

Возвращаясь домой, Дэвид, как правило, чувствовал вину перед Мэрилин. Не потому, что его самого работа не выматывала, – выматывала, да еще как. А потому, что Мэрилин почти каждый вечер выглядела совершенно изможденной. Порой, желая поцеловать Мэрилин, уже весь к ней подавшись, Дэвид едва не отшатывался, настолько пугали его глаза жены – чужие, с остекленевшим взглядом, который сопровождался вымученной улыбкой; за ней же, как за створками сухой ракушки, была только пустота. Иногда Мэрилин механически отвечала на поцелуй, иногда лишь позволяла целовать себя, но всякий раз либо девочки поднимали шум, либо переполнялась кастрюля, подставленная под кран. Мэрилин бросалась наводить порядок, но, по крайней мере, эта надобность, эта вечная борьба с хаосом в доме отвлекала ее от тяжких размышлений.