Книга Наши лучшие дни, страница 104 – Клэр Ломбардо

— Ми-илый! – донеслось со второго этажа.

— Меня Мэрилин зовет, – произнес Дэвид. Старый рефлекс сработал. Имя «Мэрилин» всегда действовало подобно гранате.

— Да-да, конечно. – Джиллиан чуть помедлила. – Береги себя, Дэвид.

— Еще раз прошу прощения, – забормотал он, однако хвост фразы пришелся на короткие гудки.

Мэрилин сидела по-турецки на Дэвидовой половине кровати, одетая в его старую футболку с символикой баскетбольного клуба «Сент-Клементс». Каким-то чудом до этого раритета не добрались загребущие руки дочерей, не иначе Мэрилин вовремя припрятала. Волосы она распустила, улыбалась ему. Улыбки этой, когда-то ежевечерней, Дэвид не удостаивался несколько месяцев кряду.

Вот она жизнь: без устали чередует темные пятна со светлыми. Как тут не удивляться? Полное неведение Мэрилин о том, что Джиллиан вернулась, Дэвид мысленно отнес к явлениям, невозможным с научной точки зрения. Ну а вдруг это ему подарок к годовщине? Если так – надо брать.

— Кто звонил? – спросила Мэрилин.

Дэвид ощутил булавочный укол вины.

— Менеджер «Продовольствия для бедных»^[63].

— Эти расстроить умеют, красавчик мой.

— А ты – моя красавица.

— Сорок лет – не кот начихал, – произнесла Мэрилин. – Сегодня тебе от меня так вот просто не отделаться.

Дэвид прыгнул – прямо от порога спальни да на кровать. Мэрилин от души рассмеялась.

Ровно в ту секунду, когда раздался телефонный звонок, Мэрилин поняла: отец умер. Она готовила ужин, усадив Лизу к себе на бедро. Лиза мусолила кончик ее белокурого хвоста. В правой руке был пакет картошки, а телефонную трубку Мэрилин удерживала между плечом и подбородком.

— Вам лучше присесть, – начала медсестра.

Но Мэрилин уже и так плюхнулась на табурет. Не учла даже, что Лизу может ушибить. Лиза, почуяв дурное, захныкала.

— Ш-ш-ш, – произнесла Мэрилин. Сама не знала, к кому обращается – к дочери или медсестре.

— Вашего отца постиг сердечный приступ, миссис Соренсон.

— Я знаю. – Мэрилин приникла губами к Лизиному темечку. Конечно, она знала; еще покидая Ок-Парк, чуяла: этим и кончится. – Знаю, знаю, знаю.

— Меры по реанимации не дали результата. Примите мои соболезнования.

Подписывая вслед за Дэвидом договор аренды, оплачивая ежемесячный счет за газ, принимая на руки очередную новорожденную дочь, Мэрилин испытывала шок. Каждый раз ей словно в глаза тыкали ее же собственной взрослостью – без предупреждения, без подготовки. И вот она – круглая сирота. И что, спрашивается, ей по этому поводу следует чувствовать? В известном смысле отец оказал ей услугу – быстро собрался и ушел из ее жизни, как из чужого дома. Чем дышит Мэрилин, как растут внучки – его не интересовало. Он не оставил по себе следа. И Мэрилин попыталась вообразить, каково это – когда твои дети постепенно, а затем все быстрее ускользают из-под опеки; каково матери отвыкать от контроля над каждым их шагом – ее, Мэрилин, нынешнее состояние.

Много недель после смерти отца Мэрилин нашептывала дочерям:

— Ягнятки мои! Мама больше ничего не сделала, только вас родила, но зато уж вы маме удались.

Пускай девочки спят и не слышат, пускай пока не способны понять – они на клеточном уровне запомнят ее слова.

Теперь же, раскорячивая ножки, в кухню вошла Вайолет. Понятно: описалась. У них с Венди нынче куклы покоряют морскую стихию в совке для мусора, и разве тут вспомнишь о рутине вроде попроситься на горшок? Обычное дело для старшеньких – погружаются в фантазии столь глубоко, что вытащить их можно только силой. Уж Мэрилин своих девочек знает, притом много лучше, чем саму ее знали мать и отец. Бедняжка Вайолет – того и гляди расплачется, так ей стыдно и досадно. Мэрилин, удерживая одной рукой Лизу (та по-прежнему мусолила кончик ее хвоста), едва слыша, что там говорит медсестра о необходимости забрать мертвое тело, свободной рукой обняла Вайолет, крепко прижала к себе.