Книга Статья о любви, страница 77 – Елена Анохина

Алик стоял, опустив голову. Все ее слова были правдой. Горькой, неудобной, но правдой. Он пытался сделать как лучше, а получилось... как всегда. Он снова все испортил.

— Да, — тихо сказал он. — Я знал, что ты не примешь. Я боялся.

— Почему? — в ее голосе прозвучало настоящее недоумение. — Почему нельзя было просто... просто предложить? Сказать: «Елена, я знаю про отца. Дай мне помочь». Да, я бы, скорее всего, отказалась. Но это был бы честный отказ. А так... так ты поставил меня в положение, где я должна быть благодарна своему тайному благодетелю! Где я в неоплатном долгу! Ты думал об этом?

— Я думал только о тебе! — вырвалось у него, и он поднял на нее глаза. В его взгляде была вся его боль, все его отчаяние. — Я видел эти фотографии! Я видел, как ты плачешь в машине! Я не мог просто сидеть сложа руки! Я не мог! Да, я поступил как идиот. Я поступил как барин, который кидает милостыню, боясь увидеть глаза нищего. Но я не из злого умысла! Я... я просто не знал, как еще тебе помочь, не сломав твою гордость! Для меня твоя гордость дороже всех денег на свете!

Он замолчал, тяжело дыша. Его признание повисло в воздухе между ними, смешавшись с запахом сена и лошадиного пота.

Елена смотрела на него. Гнев в ее глазах постепенно уступал место чему-то более сложному. Она видела, что он не лжет. Видела его растерянность, его искреннюю, неуклюжую попытку сделать хорошо.

— Моя гордость... — она медленно повторила эти слова. — Ты прав. Она мне дорого стоит. Иногда, может быть, слишком дорого.

Она отвернулась, провела рукой по шее Цезаря, который тревожно фыркнул.

— Знаешь, что отец сказал сегодня утром? — тихо произнесла она. — После первой процедуры. Он сказал: «Лена, кажется, я смогу пошевелить пальцами». Он не говорил этого два года.

Она обернулась к Алику. В ее глазах стояли слезы, но она не смахнула их.

— Так что спасибо. За папу. Но больше никогда. Слышишь? Никогда не делай так со мной снова. Если хочешь что-то сделать — спроси. Даже если я отправлю тебя к черту. Потому что ложь... даже самая красивая и благая... она отравляет все. Даже благодарность.

Алик кивнул. Он понял. Понял все.

— Хорошо, — прошептал он. — Больше никогда.

Она постояла еще мгновение, глядя на него, потом резко повернулась и пошла к выходу. На пороге она остановилась.

— Завтра у отца занятие в бассейне. В два часа. Он... он боится воды. Если бы с ним был кто-то... сильный. Не врач. А просто... человек. Чтобы он не боялся.

Сказав это, она вышла, не оглянувшись.

Алик остался один в конюшне. Он медленно опустился на опрокинутое ведро и провел рукой по лицу. Это было не прощение. Это было перемирие. Хрупкое, зыбкое, но перемирие. И предложение. Не помочь деньгами или связями. А помочь собой. Своей силой. Как человек человеку.

Он посмотрел на Цезаря.

— Слышал, красавец? Завтра мне в бассейн. Не в малиновом пиджаке. И, кажется, без блесток.

Конь фыркнул, будто одобрительно. Впервые за долгое время Алик почувствовал, что он на правильном пути. Пути, на котором не было статей Уголовного кодекса, но были куда более сложные законы — законы доверия и человеческого сердца.

Конюшня «Аллюр» в субботу днем была особенным местом. Тишина здесь была не пустой, а насыщенной: мягкое сопение лошадей, ритмичное пощелкивание языком старого конюха, чистящего амуницию в дальнем углу, далекий смех кого-то с манежа. Это был храм спокойствия, и Алик, стоя у денника Цезаря, чувствовал себя одновременно и прихожанином, и грешником, вымаливающим прощение.