Книга Статья о любви, страница 56 – Елена Анохина

— Эксперимент, — с горькой усмешкой повторил он. — А я-то думал...

— Что вы влюбились? — она закончила за него. Ее взгляд стал серьезнее. — Это было видно. И это было... трогательно. В своей ужасающей, неуклюжей, абсолютно искренней манере. Вы не умели ухаживать, зато вы умели хотеть. По-настоящему. И это читалось в каждом вашем жесте, в каждой провальной попытке быть «джентльменом».

Она встала и подошла к нему. Ее серые глаза смотрели прямо на него, без насмешки, но и без жалости.

— Вы сейчас пришли ко мне и сказали правду. Ту самую, грязную и неудобную. И знаете, Альберт, этот ваш поступок — самый романтичный из всех, что вы совершили. Потому что он потребовал от вас куда больше мужества, чем покупка коня или аренда ресторана. Вы рискнули быть собой. И проиграть все.

— Я и проиграл, — хрипло сказал он. — Теперь вы меня презираете.

— Нет, — покачала головой Елена. — Теперь я вас уважаю. Потому что только очень сильный человек способен признать свое уродство. Слабые прячут его под масками. Вы свою маску сняли. Добровольно. Передо мной. Это дорогого стоит.

Она стояла так близко, что он чувствовал ее легкий цитрусовый аромат. Его сердце колотилось где-то в горле.

— Так что теперь? — прошептал он. — Куда мне идти?

— А куда вы хотите? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

— Я хочу... — он замялся, подбирая слова, не книжные, а свои собственные. — Я хочу быть там, где вы. Пусть даже я буду там тем самым павианом. Но... своим.

Уголки ее губ дрогнули в легкой, почти нежной улыбке.

— Ну что ж, — сказала она. — Тогда для начала можете помочь мне помыть чашки. А потом, если не передумаете, мы можем попробовать посмотреть тот французский альманах еще раз. Только на этот раз — у меня дома. Без ваших друзей с Автозаводской.

Она повернулась и пошла на кухню, оставив его стоять посреди комнаты с ощущением, что земная ось только что сместилась. Он не был прощен. Он был принят. Со всем своим грязным прошлым, со своей неуклюжестью, со своей честностью. Это было страшнее и прекраснее, чем все его победы и все его поражения, вместе взятые.

Он медленно, как во сне, поплелся за ней на кухню. К мытью чашек. К новому, непредсказуемому, самому сложному и самому желанному делу в своей жизни.

Кабинет над «Хромым конем» снова стал его склепом. Воздух, который он когда-то вдыхал с упоением, теперь казался ему трупным. Алик метался по комнате, как раненый зверь, его тяжелые шаги оглушительно грохотали по кафельному полу. В ушах стоял оглушительный звон — звон собственной глупости.

«Проверка». Это слово жгло ему мозг, как раскаленное железо. Он, Альберт Крутов, стал подопытным кроликом. Испытуемым образцом. Елена не видела в нем мужчину, она изучала его, как биолог изучает редкий, деструктивный вид бактерий. «Интересный социальный эксперимент», — сказала она, глядя на него тем ледяным, аналитическим взглядом, после того как он, дурак, признался ей в чувствах, вывалил к ногам свою изодранную в клочья душу.

Ярость была всепоглощающей. Она выжигала все остальное — и ту дурацкую надежду, что теплилась где-то глубоко, и тот стыд за свое прошлое, и нелепую нежность, что прорывалась сквозь его грубую корку. Он снова был тем, кем и должен был быть — зверем в клетке. Зверем, которого дразнили, а теперь отшвырнули палку.