Книга Дочь Атамана, страница 38 – Елена Анохина

— Не трогай его! Не смей!

Корнилов уже спускался в погреб. Варя слышала его тяжелые шаги, слышала, как звякнула цепь, как он выругался — глухо, матерно. Потом — тишина. И тяжелые шаги наверх.

Ахмат поднимался первым. Он шел медленно, подталкиваемый атаманом, щурясь от яркого света. Кандалы на руках блестели на солнце, лицо было бледным, изможденным, но глаза — глаза смотрели прямо, без страха, с той самой дикой свободой, за которую Варя полюбила его.

Он вышел на свет, и толпа ахнула. Кто-то закричал: «Смерть!», кто-то плюнул, кто-то перекрестился. Ахмат стоял, не щурясь, глядя на толпу, на атамана, на Варю, которая лежала на земле, опираясь на руки, с разбитой губой и слезами на глазах.

Корнилов вышел следом, выпрямился, оглядел толпу.

— Вот он, — сказал громко, чтобы все слышали. — Главарь банды, что жег наши хаты, убивал наших людей, насиловал наших баб. — Он выхватил шашку, и солнце блеснуло на лезвии. — Суд и расправа! По казачьему обычаю!

— Смерть! — заорала толпа. — Смерть ему!

Ахмата прикрутили к столбу сыромятными ремнями — туго, так, что они врезались в запястья. Он стоял на коленях, подняв голову, и смотрел на атамана без страха. Варя видела его лицо — спокойное, почти отрешенное, и только жилка на шее билась часто-часто, выдавая напряжение.

Станица собиралась на площади. Люди шли молча, без обычного гула, — женщины сжимали в руках платки, дети жались к матерям, старики крестились. Федора Петровна вышла на крыльцо, остановилась, опершись о косяк. Лицо ее было желтым, опухшим от слез, но глаза горели торжествующей, злой радостью. Она ждала казни.

Корнилов вышел вперед, встал напротив Ахмата. Шашка его висела на боку, но он не спешил ее обнажать. Он обвел взглядом площадь — медленно, тяжело, — и Варя видела, как люди опускают глаза под его взглядом. Даже самые злые притихли.

— Казаки! — голос атамана прозвучал гулко, разносясь над площадью. — Станичники! Этот человек, — он указал на Ахмата, — главарь банды, что напала на нашу станицу. Он жег наши дома. Он грабил наши дворы. Он убивал наших людей. По казачьему обычаю, по нашей правде, ему — смерть.

— Смерть! — закричали в толпе. — Смерть поджигателю!

Корнилов поднял руку, и крики стихли.

— Суд короткий, — продолжал он. — Правда наша. Он сжег двадцать семь хат. Он пустил по миру семьи, оставил детей без крыши над головой. Он — враг. И враг должен умереть.

Варя стояла в толпе, и каждое слово отца падало на нее, как удар плети. Она смотрела на Ахмата — он стоял на коленях, связанный, грязный, исхудавший, но глаза его были спокойны. Он не смотрел на атамана. Он смотрел на нее. И в этом взгляде было все — прощание, любовь, надежда и что-то еще, что заставляло сердце Вари разрываться на части.

Она стиснула зубы так, что на губе выступила кровь. Руки сжала в кулаки, ногти впились в ладони. Не сейчас. Еще не сейчас.

— За хаты! — крикнул кто-то из толпы. — За кровь!

— За хаты ответишь, пёс! — Корнилов шагнул к Ахмату, выхватил шашку. Солнце пробилось сквозь тучи, и лезвие блеснуло холодным, смертельным светом.

Ахмат не молился. Он смотрел в толпу, ища ее, и когда нашел — Варя увидела, как дрогнули его губы. Не от страха — от того, что он сейчас сделает.

— Руби, атаман! — крикнул он, и голос его прозвучал на всю площадь — громко, чисто, без дрожи. — Но знай: не за хаты я у тебя смерти приму. Не за то, что жег, не за то, что грабил. А за то, что полюбил дочь твою! И она меня любит! Свободная ты казачка, Варя! Прости!