Книга Дочь Атамана, страница 35 – Елена Анохина

Слезы не пришли. Вместо них пришла тишина — долгая, тяжелая, в которой она наконец позволила себе признаться: она не рада смерти Григория. Но она рада, что больше не связана с ним. И это страшное «но» разделило ее жизнь на «до» и «после».

А там, внизу, в погребе, ждал тот, ради кого стоило проходить через этот ад.

Она встала, подошла к окну, посмотрела на темнеющее небо. Звезды загорались одна за другой, холодные, далекие. Где-то там, за курганами, лежал Григорий — нелюбимый муж, который, может быть, в последний миг подумал о ней. А может, и нет.

Варя перекрестилась — первый раз за много дней.

— Прости меня, Григорий, — прошептала она. — Не полюбила тебя. Не смогла. А теперь... теперь поздно.

Она закрыла глаза, и перед ними встало лицо Ахмата — живое, горячее, настоящее. И облегчение снова накрыло ее, теплое, как летний ветер. Она оттолкнула его, приказала себе: «Не смей. Не смей радоваться, пока земля на его могиле не осела».

Но сердце не слушалось. Сердце билось ровно, спокойно, и в этом спокойствии было что-то пугающее — принятие того, что она наконец-то принадлежит себе. Или тому, кого выбрала сама.

Она открыла глаза, посмотрела на дверь, за которой шумела станица, плакала свекровь, хмурился отец. И поняла: теперь все будет иначе. Теперь она — не жена. Не просто дочь. Она — Варвара, вдова казака, которая держит в погребе пленного и любит его так, как не любила никого.

И это, может быть, был ее единственный грех — и единственная правда.

Станица гудела. Женщины накрывали столы, казаки мылись в бане, дети таскали воду. Варя хлопотала по хозяйству, но делала все машинально, одним краем уха слушая разговоры.

Они много потеряли. Полсотни казаков — убитыми, ранеными, пропавшими без вести. Банду, которую они преследовали, разбили, но не уничтожили — остатки ушли в степь, к Каменному Яру. Атаман привел домой двадцать три человека — и это из сотни.

— Зеленые, — говорил дед Еремей, покачивая головой. — Сволочи. И наши, и не наши. Кто разберет теперь.

— Атаман говорил, скоро еще хуже будет, — добавил кто-то. — Красные к Дону подходят. Белые отступают. Все перемешалось.

Варя слушала, кивала, но мысли ее были далеко. Там, в погребе, где человек в кандалах ждал ее шагов наверху. Где Ахмат лежал в темноте, прислушивался к шуму и, наверное, уже понял: вернулись. И не знал, что теперь будет.

Она отпросилась у отца под вечер, сказала, что пойдет проверить дозоры. Корнилов кивнул устало — он сидел за столом с казаками, пил горилку, слушал рассказы о налете, о том, как дочь его рубилась с бандитами, как захватила главаря. Варя видела, как загорались его глаза, когда казаки хвалили ее, и чувствовала, как внутри все холодеет.

Она выскользнула из куреня, огляделась — никто не смотрел — и скользнула к погребу.

— Ахмат, — прошептала она, откидывая крышку. — Ахмат, ты слышишь?

Внизу зашевелились, звякнула цепь.

— Слышу, — ответил глухой голос. — Вернулся?

— Вернулся. Отец. С отрядом.

Тишина. Потом:

— Значит, скоро.

— Я не дам, — сказала Варя, и голос ее дрогнул. — Я не дам тебя в обиду.

— Варвара, — он позвал ее по имени, и это имя прозвучало в темноте как молитва. — Ты не сможешь. Он — атаман. Станица требует крови. Я сжег дома. Я — враг. Это закон.

— Плевать мне на закон! — прошептала она, и слезы подступили к глазам. — Я не отдам.