Книга Дочь Атамана, страница 39 – Елена Анохина

Толпа ахнула.

Это было как взрыв — звук, который пронесся над площадью, ударил в стены домов, отозвался в каждом сердце. Женщины замерли с открытыми ртами, мужчины переглянулись, кто-то выругался, кто-то перекрестился. Федора Петровна вскрикнула и схватилась за сердце. Дед Еремей покачал головой и отвернулся.

Корнилов замер с поднятой шашкой. Глаза налились яростью, такой страшной, что люди вокруг невольно отступили.

— Что? — прохрипел он. — Что ты сказал?

— Правду, — Ахмат смотрел на него в упор, не мигая. — Я люблю твою дочь. И она любит меня. Руби, атаман. Но помни: ты убьешь не врага. Ты убьешь того, кого выбрала твоя кровь.

— Заткнись! — заорал Корнилов, и голос его сорвался на визг. — Заткнись, пес!

Он занес шашку для удара — того самого, рубящего, казачьего, который сносит голову с плеч одним махом. Быстро и «милостиво», как говорят старики. Лезвие взметнулось вверх, блеснуло на солнце, и в этот миг Варя бросилась вперед.

Она не помнила, как выбежала из толпы. Ноги несли ее сами, и мир вокруг сузился до одной точки — шашки, занесенной над головой Ахмата. Она упала на колени перед отцом, раскинув руки, закрывая собой пленного, закрывая собой его, закрывая собой свою любовь.

— Не смей! — закричала она. — Не смей, батя!

Корнилов замер. Шашка застыла в воздухе, и Варя видела, как дрожит лезвие — мелко, часто, будто сам клинок колебался.

— Варвара, — голос отца был страшен своей тишиной. — Отойди.

— Нет, — она подняла на него глаза, и слезы — впервые за много лет — хлынули из них. Она не плакала, когда умирала мать. Не плакала, когда ее выдавали замуж. Не плакала, когда муж уходил на войну. Не плакала, когда рубилась с бандитами. А сейчас слезы лились по щекам, и она не могла их остановить. — Батька, пощади! Если убьешь его — убей и меня! Я без него не жилец! Не враг он нам больше! Не враг!

— Ты что несешь? — Корнилов попытался оттолкнуть ее, но она вцепилась в его сапоги, не отпуская. — Ты — дочь атамана! Казачка! А он — поджигатель! Враг! Ты позоришь род!

— Пусть позор! — закричала она, и голос ее разрывался от боли. — Пусть! Я не хочу быть казачкой! Не хочу быть дочерью атамана! Я хочу быть с ним! Только с ним!

— Варвара! — Корнилов рванул ее за плечо, пытаясь оторвать от себя. — Отойди, кому говорю!

— Не отойду! — Она вцепилась в его сапоги, в полы черкески, в руку, которая держала шашку. — Убей меня! Убей нас обоих! Но не его одного!

Корнилов отшвырнул ее — она упала на землю, но тут же поднялась, снова бросилась к нему. Он поднял шашку, занося для удара, и Варя, не думая, схватилась за лезвие.

Боль обожгла ладони — острая, режущая, как огонь. Она почувствовала, как лезвие входит в кожу, как по пальцам течет теплое, липкое. Но она не отпустила. Сжала клинок так, что кровь закапала на землю, и смотрела на отца, не мигая, сквозь слезы, сквозь боль.

— Убей, — прошептала она. — Но я не отпущу.

На площади было тихо. Так тихо, что Варя слышала, как кровь капает с ее ладоней на пыльную землю. Люди замерли, глядя на эту страшную картину — дочь, держащуюся за лезвие отцовской шашки, атаман, застывший с поднятым клинком, и между ними — пленный на коленях, с белым лицом и горящими глазами.

— Ведьма, — прошептал кто-то в толпе. — Ведьма она.

— Жаль девку, — ответил другой. — Пропащая.