Книга Дочь Атамана, страница 32 – Елена Анохина

— Батя! — крикнула она, и голос ее сорвался.

Корнилов осадил коня у самых ворот. Он был страшен — лицо в копоти, левая рука на перевязи, седая борода свалялась, под глазом — огромный синяк, засохшая кровь на скуле. Но глаза — глаза остались те же: тяжелые, атаманские, волевые. Он посмотрел на дочь, и в этом взгляде была усталость, была боль, была гордость — и что-то еще, чего Варя не могла разобрать.

— Жива, — сказал он, и это было не вопросом, а утверждением.

— Жива, батя. И станица жива. Не вся, но жива.

Он слез с коня, и Варя увидела, как он пошатнулся — усталость брала свое. Она шагнула к нему, подхватила под руку, и он не отстранился, оперся на нее, тяжелый, как камень.

— Потом расскажешь, — сказал он. — Дай оглядеться.

Он пошел по улице, и Варя шла рядом, чувствуя, как под рукой дрожит его тело — от усталости, от боли, от ярости, которая копилась в нем все эти два месяца. Казаки спешивались, женщины бросались к мужьям, сыновьям, братьям. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то стоял столбом, глядя на всадников и не находя среди них родного лица.

Корнилов шел, и лицо его становилось все мрачнее. Он видел черные остовы сгоревших хат, обугленные плетни, пепелища там, где еще два месяца назад стояли добротные дома. Он видел женщин в черных платках, детей с испуганными глазами, стариков, которые выходили на крыльцо и крестились, глядя на него.

— Сколько? — спросил он глухо.

— Половина станицы, — ответила Варя. — Двадцать семь хат. Сгорели дотла. Но люди живы. Никто не погиб.

Корнилов остановился, повернулся к ней. В глазах его мелькнуло что-то — удивление? Гордость?

— Говорят, ты баб в ружье поставила, — сказал он. — Сама командовала.

— Кто-то должен был, — ответила Варя, не опуская взгляда. — Мужчины ушли.

— Правильно сделала, — сказал он, и в голосе его прозвучало то, чего Варя не слышала от него давно, может быть, никогда — уважение. — Корниловская кровь. Не опозорила.

Варя молчала. В груди колотилось что-то тревожное, темное. Она знала, что сейчас, в эту минуту, отец еще не знает главного. Не знает о пленном. Не знает, кого она держит в погребе. Не знает, что она каждую ночь спускается туда, чтобы сидеть рядом, держать за руку, целовать в темноте.

Она знала: это счастье длится недолго.

Они прошли в глубь станицы, и тут из толпы, причитая и расталкивая локтями женщин, вырвалась Федора Петровна. Свекровь была страшна — лицо желтое, глаза безумные, платок съехал на плечи, седые волосы растрепались. Она бежала, спотыкаясь, вцепилась в стремя коня, на котором ехал один из казаков, заглядывала в лица всадников, выкрикивая одно и то же:

— Где Гришка? Где сын мой? Где Григорий?

Никто не отвечал. Казаки отводили глаза, женщины крестились, дети жались к матерям. Федора Петровна металась между всадниками, хватала их за стремена, за полы черкесок, за руки.

— Сынок! Сынок мой! Где ты?

Корнилов стоял неподвижно, глядя на эту суету, и лицо его было как каменная маска. Варя видела, как дернулся кадык на его шее, как сжались кулаки. Он ждал. Знал, что сейчас придется говорить.

Федора Петровна наконец заметила атамана. Бросилась к нему, упала на колени прямо в пыль, вцепилась в его сапоги.

— Глеб! Глеб, отец родной! Где Гришенька? Где сын мой? Он жив? Скажи, он жив?