Книга Дочь Атамана, страница 24 – Елена Анохина

Пламя освещало все вокруг багровым, дрожащим светом. В этом свете она увидела его по-настоящему — не в темноте погреба, не при тусклом факеле, а в полный рост, под открытым небом, в отблесках огня. Он был высок, выше ее на голову, плечи широкие, лицо острое, скуластое, черные волосы спутаны, глаза — огромные, темные, в них отражалось пламя. И в этих глазах не было ненависти. Не было злобы. Была только она — Варвара, ее лицо, ее руки, ее губы, перепачканные сажей.

Он смотрел на нее так, будто видел впервые.

— Ты меня спасла, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим.

— Я всех спасаю, — ответила она, но голос ее тоже дрожал.

Он протянул руку — ту, что была в кандалах, — и коснулся ее щеки. Цепь звякнула, не пуская дальше, но Варя не отшатнулась. Она стояла, глядя на него, и чувствовала, как мир рушится вокруг, как время останавливается, как все, во что она верила, — долг, честь, ненависть, — все это становится пеплом, как тот сарай, который догорал за их спинами.

Она сама протянула руку и положила ладонь ему на щеку. Кожа его была горячей, шершавой от щетины, и под пальцами билась жилка — часто, нервно.

— Варвара, — сказал он.

Она не ответила. Она смотрела в его глаза, и в них она видела себя — не дочь атамана, не жену, не казачку с шашкой, а просто женщину, которая смотрит на мужчину и понимает: все, что было раньше, кончилось. И началось что-то новое, страшное, невозможное.

Она влюбилась.

Осознание пришло не как удар шашки — внезапно, оглушающе. Оно пришло как тишина после боя: вдруг, сразу, заполняя собой все пространство. Она стояла, прижимая ладонь к его щеке, и чувствовала, как сердце бьется где-то в горле, как ноги подкашиваются, как воздух кончается.

— Что с тобой? — спросил он, видя, как она побледнела.

— Ничего, — прошептала она. — Ничего.

Она убрала руку, шагнула назад. В глазах его мелькнуло что-то — испуг? потеря? — но она уже отвернулась.

— Надо потушить пожар, — сказала она, вставая. — Сиди здесь. Я сейчас.

Она пошла к колодцу, не оглядываясь. Но спиной чувствовала его взгляд — тяжелый, жаркий, как пламя за спиной. И знала, что теперь этот взгляд будет с ней всегда.

Пожар потушили к утру. Сарай сгорел дотла, но соседние постройки удалось отстоять. Люди расходились по домам, усталые, прокопченные, радуясь, что беда обошла стороной.

Варя стояла у погреба, глядя на Ахмата, которого снова заперли внизу — на этот раз по ее приказу. Она сама надела кандалы, сама заперла замок, сама закрыла крышку. Но перед этим они стояли друг напротив друга — он на пороге, она с ключом в руке — и смотрели.

— Зачем ты меня спасла? — спросил он. — Дай сгорел бы — и делу конец. Ни выкупа, ни хлопот.

— Не знаю, — сказала она. — Сама не знаю.

Она захлопнула крышку, заложила засов, и долго стояла, прислонившись лбом к холодному дереву. В груди билось что-то огромное, горячее, невыносимое.

«Я влюбилась, — сказала она себе, и слова эти были страшнее любого приговора. — Я влюбилась в врага. В того, кто жег нашу станицу. В того, кого должна ненавидеть».

Она подняла голову к небу. Звезды гасли одна за другой, на востоке разгоралась заря — бледная, холодная, осенняя.

— Прости меня, Господи, — прошептала Варя. — Прости меня, батя. Прости меня, Григорий.

Она не знала, что будет дальше. Знала только одно: она больше не может быть той, кем была раньше. Влюбленная казачка — это не дочь атамана, не жена, не хозяйка. Это женщина, которая потеряла себя. Или — обрела?