Книга Дочь Атамана, страница 21 – Елена Анохина

Но она не могла.

В ту ночь она снова спустилась в погреб. С факелом в одной руке, с узелком еды в другой. Ахмат сидел на своем месте, прислонившись к стене, и, кажется, дремал. Цепь слабо звякнула, когда она опустилась рядом.

— Спишь? — спросила она.

— Нет, — ответил он, не открывая глаз. — Жду тебя.

— Чего ждешь?

— Глаз твоих, — сказал он просто. — В этой темноте твои глаза — как свет.

Варя замерла. Она знала, что это опасно. Знала, что надо встать, уйти, захлопнуть крышку и забыть дорогу к этому погребу. Но вместо этого она поставила факел в железное кольцо на стене и села напротив, поджав ноги.

— Ешь, — сказала она, протягивая ему хлеб и сало.

Он взял. Ел медленно, не спеша, и Варя смотрела, как двигаются его руки — сильные, жилистые, покрытые шрамами. На запястьях темнели синяки от кандалов, и Варя вдруг почувствовала желание ослабить замок, снять железо, дать ему свободу хотя бы на миг.

— Зачем ты пришла? — спросил он, не поднимая глаз.

— Проверить рану, — сказала она, как заученное.

— Рана зажила. Ты это знаешь.

Варя молчала. Он поднял голову, посмотрел на нее. В глазах его не было ненависти. Только странная, дикая, пугающая нежность.

— Ты пришла не рану смотреть, — сказал он тихо. — Ты пришла на меня посмотреть.

— Не смей, — прошептала Варя, но голос ее дрогнул.

— Я не слепой, казачка. Я вижу, как ты смотришь на меня. И ты видишь, как я смотрю на тебя.

— Это неправильно, — сказала Варя, и в голосе ее прозвучало отчаяние. — Ты — враг. Ты сжег нашу станицу. Убивал наших людей. Я должна тебя ненавидеть.

— И ты ненавидишь? — спросил он.

Варя подняла на него глаза. В них были слезы — первые слезы за много лет, с тех пор, как умерла мать. Она не плакала, когда отец выдавал ее замуж. Не плакала, когда муж уходил на войну. Не плакала, когда рубилась с бандитами, когда убивала, когда хоронила сгоревшие дома. А сейчас слезы катились по щекам, и она не могла их остановить.

— Я не знаю, — прошептала она. — Я ничего не знаю.

Ахмат протянул руку. Кандалы звякнули, цепь натянулась, но он достал, стер слезу с ее щеки. Пальцы его были горячими, шершавыми, и от этого прикосновения Варю бросило в дрожь.

— Не плачь, — сказал он. — Воины не плачут.

— Я не воин, — ответила она. — Я баба. Казачка. Жена.

— Ты воин, — твердо сказал он. — Я видел тебя в бою. Такие, как ты, рождаются раз в сто лет. Ты — огонь в юбке, казачка. И я... я сгораю в этом огне.

Он дернул цепь, и на этот раз Варя не отшатнулась. Она смотрела на него, чувствуя, как мир рушится вокруг, как стены погреба смыкаются, как время останавливается, и есть только он — враг, пленник, человек, которого она должна ненавидеть, но не может.

— Зачем ты это делаешь? — прошептала она.

— Я не делаю, — ответил он. — Это само. Как степной пожар. Не зовешь его, а он приходит.

Они сидели в темноте, глядя друг на друга, и между ними висела тишина, тяжелая, как цепь на его руках. И Варя знала, что эта тишина — начало чего-то, что разрушит ее жизнь, перевернет все, во что она верила, и, может быть, убьет ее.

Но она не могла уйти.

Дни тянулись медленно, как осенняя вода в Дону. Октябрь перевалил за середину, и в станицу пришла та особенная пора, когда степь замирает перед зимой: трава выгорела до седого ковыля, деревья стояли голые, черные, и только полынь по-прежнему горчила на ветру, напоминая о лете. Небо было низким, серым, и солнце проглядывало сквозь тучи редко, неохотно, будто стеснялось смотреть на землю, по которой прошла война.