Книга Дочь Атамана, страница 25 – Елена Анохина

...

Текст...

Утро началось с того, что Федора Петровна, свекровь, подстерегла Варю на крыльце.

Старуха стояла, поджав губы, сложив руки на груди, и вся ее сутулая фигура выражала такое праведное негодование, что даже куры во дворе притихли. Она не спала всю ночь — Варя знала это, потому что слышала, как свекровь возится в своей горнице, как шепчет молитвы и как, прокравшись к окну, следила за погребом, откуда Варя вытащила пленного во время пожара.

— Варвара, — голос Федоры Петровны был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая сила, что любое ругательство показалось бы слабее. — Подойди сюда.

Варя подошла. Она была бледна после бессонной ночи, под глазами залегли тени, но держалась прямо, не опуская взгляда.

— Ты, — свекровь взяла паузу, и губы ее скривились так, будто она пробовала что-то горькое, — ты, потаскуха.

Слово повисло в воздухе, тяжелое, смрадное, как дым от сгоревшего сарая. Варя не дрогнула. Только глаза ее сузились, и в них мелькнуло что-то опасное.

— Что ты сказала, маман? — переспросила она тихо.

— Потаскуха, — повторила Федора Петровна, и голос ее поднялся на октаву, задрожал от праведного гнева. — Я видела, как ты с ним в обнимку из погреба вылезла. Видела, как ты ему морду гладила. — Она перекрестилась, мелко, истово. — Срам-то какой! Атаманова дочь! Жена казачья! А ты с бандитом, с поджигателем, с поганым горцем... — она запнулась, подыскивая слово, и выплюнула: — В погребе шлюхуешь!

Варя стояла, слушала, и внутри нее поднималось что-то темное, давно сдерживаемое. Два месяца она терпела эту женщину. Два месяца выслушивала ее наставления, как должна вести себя покорная сноха, как должна носить платок, как должна ждать мужа, как должна не позорить род. Два месяца она глотала обиды, сжимала кулаки, молчала. Сейчас молчать она не могла.

— Вы, маман, — сказала она, и голос ее был тих, как лезвие перед ударом, — вы сейчас прикусите язык. Пока я сама его вам не прикусила.

Федора Петровна попятилась, наткнулась на перила крыльца. Лицо ее, и без того бледное, стало пепельно-серым.

— Ты... ты что? Ты на меня руку поднять хочешь? На свекровь? Да Господь тебя накажет! Да люди! Да муж вернется, он тебя...

— Муж, — перебила Варя, и в голосе ее прозвучало такое презрение, что старуха замолчала на полуслове. — Муж ушел на войну, оставив меня здесь. Свекор ушел. А я осталась станицу защищать. Я учила баб стрелять. Я встала с шашкой, когда банда напала. Я полстаницы от пожара спасла. А вы, маман, вы где были? В подвале сидели, тряслись, иконки целовали и ждали, когда вас резать придут. — Варя шагнула вперед, и Федора Петровна отступила еще на шаг, вцепившись в перила. — И вы смеете мне говорить про стыд? Вы, которая пальцем о палец не ударила, чтобы помочь? Вы, которая только и умеет, что языком молоть у колодца?

— Я — свекровь! — взвизгнула Федора Петровна, пытаясь вернуть утраченные позиции. — Я — старшая в доме! И я говорю: ты позоришь фамилию! Ты, шлюха, с пленным связалась!

— Замолчи! — Варя шагнула так близко, что старуха почувствовала жар, исходящий от нее. — Замолчи, пока я добрая. Пленный — мой. Я его взяла. Я его стерегу. Я им распоряжаюсь. И если я скажу — он будет жить. Если скажу — умрет. И ни ты, ни твой Гришка, ни сам батька мне в этом не указ. Потому что это я станицу отстояла. Я. Не ты. Не твой муж. Не твой сын. Я.