Книга Дочь Атамана, страница 20 – Елена Анохина

— Был, — сказал Ахмат. — Теперь его нет. Ты его убила. И я должен был бы убить тебя. Но ты держишь меня на цепи.

Он повернулся к ней, и в глазах его Варя увидела такое, от чего у нее замерло сердце. Ненависть? Да. Горечь? Да. Но сквозь них пробивалось что-то другое — странное, противоречивое, невозможное.

— Почему ты не убил меня? — спросила она шепотом. — В ту ночь, когда мы остались вдвоем. Ты мог. Даже в цепях ты мог.

Ахмат смотрел на нее долго. Огонь факела плясал в его черных глазах, и Варя тонула в этом взгляде, как в омуте.

— Потому что, — сказал он наконец, — когда ты перевязывала мне руку в первый раз, я понял, что не смогу.

Он дернул цепь, и железо лязгнуло о камень. Варя вздрогнула, отшатнулась.

— Тихо, — сказала она, поднимаясь. — Тихо, волк. Я тут хозяйка.

Но голос ее дрожал. Она это слышала, и он это слышал.

Слухи по станице поползли быстро. Как тараканы из щелей, выползали они из каждого двора, из-за каждого плетня.

— Атаманова дочь к пленному ходит, как на свидание, — шептались бабы у колодца.

— Сама носит ему еду. Сама перевязывает. И запирается там на час, а то и на два.

— А вчера, говорят, смех ее слышали. Из погреба. Смеется она там с ним, как девка на посиделках.

— Ох, не к добру это. Он же враг, поджигатель. Ему место на виселице, а она с ним цацкается.

— А что ты хочешь? Молодая, горячая. Муж на войне, а тут — пленник под рукой. Говорят, красивый, чернявый, как бес.

— Тьфу, бесстыдница! А еще атаманская дочь!

Дед Еремей тоже слышал эти разговоры. Он пришел к Варе на пятый день, тяжело опираясь на костыль, и долго молчал, глядя на нее тяжелым, осуждающим взглядом.

— Люди бают, — сказал он наконец, — что ты, Варвара, забываешься.

— Что бают? — спросила Варя спокойно, хотя внутри все кипело.

— Бают, что ходишь ты к пленному не для дела. Бают, смотришь на него не как на врага.

— А как на кого? — Варя подняла на него глаза. — На брата? На отца?

— На суженого, — выдохнул Еремей. — Прости, Господи, слово мое.

Варя побледнела. Кулаки ее сжались, и на миг Еремею показалось, что она сейчас ударит его — старого, больного, — так гневно сверкнули ее глаза.

— Не смей, дед, — сказала она тихо, страшно. — Не смей такое говорить. Я делаю то, что должна. Он нужен живым. Для выкупа. Для обмена. Чтобы станицу отстроить.

— Выкуп, говоришь, — Еремей покачал головой. — А может, тебе, Варвара, просто интересно в глаза ему смотреть? В глаза врагу, в котором нет страха, а есть одна ненависть и свобода дикая? Такую же свободу, какой и ты хочешь?

Варя молчала. Она смотрела на деда, и в глазах ее вдруг появилось что-то, чего Еремей никогда не видел: растерянность. Испуг. И что-то еще — то самое, о чем шептались бабы у колодца.

— Не твое дело, дед, — сказала она наконец. — Ступай.

Еремей вздохнул, перекрестился и, тяжело опираясь на костыль, пошел прочь. У калитки он обернулся.

— Помяни мое слово, Варвара, — сказал он. — Добром это не кончится. Держи сердце в узде. А то оно, сердце-то, хуже всякой банды может станицу спалить.

Варя не ответила. Она стояла у окна, глядя, как дед уходит, и чувствовала, как внутри нее разгорается что-то темное, опасное. Она знала, что люди правы. Знала, что не должна спускаться в погреб. Знала, что должна отдать Ахмата станичникам на расправу, и тогда шепотки стихнут, и совесть успокоится, и жизнь войдет в привычную колею.