Книга Лето первой любви, страница 14 – Саманта Джонс

Как только жара спала, а солнце начало идти к горизонту, Марат вошёл во двор. В этот раз я решила надеть удлинённые шорты и футболку, а поверх старую ветровку, которую нашла у бабушки в шкафу. Марат же пришёл в длинных брюках, явно так пытаясь защититься от насекомых.

Идти было недолго. И ещё до того, как мы подошли, я поняла, что мы совсем рядом по гулу голосов, по музыке, которая играла из трещащей колонки. Я ускорила шаг. Марат вздохнул, но тоже ускорился.

— Городская! — поприветствовал меня Ильдар, когда мы подошли к группке людей.

Костёр уже был разожжён, вокруг кто-то притащил старые покрышки, бревна и соорудил что-то вроде скамеек. Было много незнакомых мне людей. Я чувствовала их взгляды, но старалась игнорировать.

— Думал, что зассышь и не придёшь, — Ильдар подошёл ближе, он всунул мне в руки алюминиевую банку с каким-то напитком. — И тебе привет, будешь? — обратился он к Марату. Но Марат молча отрицательно мотнул головой и недовольно покосился на мою банку.

Но мне не хотелось что-то доказывать и объяснять. Да и Ильдар нас подталкивал к «скамейкам».

Когда солнце совсем село, все расселись вокруг костра. Сперва просто болтали. Ильдар бегло представил нас остальным. Ребята немного пораспрашивали нас, а потом кто-то вынес гитару. Пели те самые песни, которые обязательно играют в лагерях, в походах, когда выясняется, что кто-то умеет на гитаре и может подобрать нужные аккорды. Гитара переходила из рук в руки, пока не оказалась у Ильдара. Несколько минут он, широко улыбаясь, просто бренчал несвязанные аккорды. Его длинные, все в мозолях пальцы волшебным образом заставляли мелодично и нежно звенеть струны. А потом он запел.

Я огромными глазами смотрела на него. Никогда бы не подумала, что низкий голос, может звучать настолько бархатно. И что песни, которые исполнялись в высоком диапазоне, могут так чарующе звучать в низком. Все притихли, слушая его. Потом он запел Цоя. Исполнял одну песню за другой, и это ему необыкновенно шло. В сумерках, когда единственным источником становился только свет костра, тени сильнее ложились на его лицо, придавая ему и внешнюю схожесть с Цоем, особенно в обрамлении тёмных, волнистых волос. Он совсем не следил за тем, как пальцы перебирают струны, а глаза неотрывно смотрели на меня, будто весь концерт был только ради меня. Я чувствовала, как начинают гореть щёки и радовалась, что слишком темно, чтобы это заметить. Рядом сидел Марат, который поджимал губы, следя за мной. Но я этого почти не замечала. Ведь казалось, будто я и Ильдар оказались в какой-то иной вселенной, где были только мы вдвоём, летняя ночь и песни Цоя.

Мы возвращались уже глубокой ночью. Ночная прохлада кусала голые щиколотки. У редких фонарей мерцали светлячки, а где-то далеко у кого-то во дворе лаяла собака. Я чувствовала, как у меня внутри поднимается какая-то волна. Хотелось сделать что-то такое, чтобы потом все крутили у виска, а я оглушительно громко смеялась бы.

— У тебя лицо красное, — вдруг сказал Марат, когда мы подходили к дому бабушки.

— Наверное, у костра перегрелась, — отмахнулась я.

Но Марат смотрел тяжелым, непроницаемым взглядом. Он засунул руки в карманы брюк и отвёл глаза, уставившись на тёмную дорогу.